КонтактыcКарта сайта
RSS Facebook Twitter Youtube Instagram VKontakte Odnoklassniki
 

Вурдов Н.А.

Робинзоны студеного острова

Архангельск, Северо-Западное книжное издательство, 1978

Скачать книгу:  vurdov_robinzoni studenogo ostrova.rtf 431,6 Kb

Аннотация:

Документально-художественные повести. Для среднего школьного возраста.

Робинзоны Студеного острова
1

О том, что готовится эта удивительная экспедиция, я узнал от одноклассника Бори Меньшикова.

Через день после сдачи последнего экзамена за седьмой класс он прибежал ко мне и незаметно от мамы быстро шепнул:

— Выйдем на улицу.

Было заметно, что Борю так и подмывало сообщить какую-то важную новость. Он был возбужден и от нетерпения даже приплясывал на месте.

Я не заставил его долго ждать.

— Слыхал про экспедицию на полярные острова? — спросил Боря, как только мы вышли на крыльцо.

— Какую еще такую экспедицию? — удивился я.

— «Какую-какую»... — передразнил Боря. — Школьников набирают. На Новую Землю поедут птичьи яйца собирать.

Вот это новость! Меня даже в жар бросило, сердце чаще застучало. Неужели можно попасть в экспедицию (ведь одно это слово что значит!), да еще и на Новую Землю, в далекую таинственную Арктику?

Я с сомнением посмотрел на товарища: уж не разыгрывает ли он меня? Но нет, на такие шутки Боря не способен. Небольшие серые глаза его так и блестели, а на носу, покрытом россыпью веснушек, выступили капельки пота. Видно, что сам недавно узнал эту новость, и сразу же прибежал ко мне. Я затормошил Борю:

— Где записывают?

— В «рыбкиной конторе».

Не теряя времени, мы быстро направились к знакомому деревянному зданию треста «Севрыба».

Поплутав некоторое время по коридору, мы нашли дверь с табличкой «Отдел кадров».

В небольшом кабинете пожилой лысый мужчина что-то писал, не поднимая головы, он не обратил на нас никакого внимания.

Боря, вообще-то парень не робкий, застеснялся и начал толкать меня в бок, предлагая начать переговоры.

— Здесь записывают в экспедицию? — наконец решился я.

Мужчина поднял голову, внимательно посмотрел на нас и недовольно хмыкнул.

— А сколько вам годиков?

— Пятнадцать! — разом ответили мы.

Кадровик раздумчиво покачал головой и стал дотошно расспрашивать об учебе, о школе, о родителях.

Мы старались отвечать толково и бойко, хотели произвести хорошее впечатление.

— Маловаты вы, конечно, ребята, — подытожил разговор кадровик, — да, что поделаешь, такое уж теперь время. Напишите заявление, принесите свидетельство о рождении, справку о состоянии здоровья и письменное разрешение родителей на поездку. Оформляться будете в конторе тралового флота. — И он опять уткнулся в бумаги.

— Ура! — крикнул я, как только мы выскочили из кабинета, и на радостях крепко стукнул Борю по плечу. Тот, тоже довольный, толкнул меня так, что я налетел на солидного дядю в фуражке с «крабом».

— Ходит тут шпана всякая! — заругался дядя.

Мы скорее выбежали на улицу: еще и впрямь за шпану примут, тогда — прощай экспедиция.

Теперь оставалось самое трудное: уговорить маму. Мама работала швеёй-надомницей, шила белье для госпиталя. С утра до позднего вечера стучала в нашей комнате швейная машинка. Я так привык к ее стуку, что мог при этом спокойно читать и готовить уроки.

— Что ты такой взъерошенный сегодня? — заметила мама.

Я промямлил что-то, пряча глаза. Я еще не решил, с чего начать серьезный разговор, да и к тому же у нас в комнате сидела и, как всегда, вязала соседка тетя Уля.

Тетя Уля еще в прошлом году была румяной, веселой, пышной красавицей, но после того, как в самом начале войны погиб на фронте ее муж, она похудела, почернела, стала заговариваться. Часами она сидела, вязала носки, варежки, бормотала что-то себе под нос и время от времени тихо смеялась.

Вечером за ужином, который состоял из жиденького, как водичка, супа и тоненького ломтика хлеба, я решил приступить к трудному разговору.

— Мама, я хочу поступить на работу, — начал я, глядя в тарелку.

Мама не удивилась. Давно уже было решено, что во время летних каникул я устроюсь работать: стыдно болтаться без дела в такое трудное время, да и рабочая продуктовая карточка не чета иждивенческой [По рабочей карточке выдавали тогда 800 граммов хлеба, а по иждивенческой – 400. ].

— И куда же ты думаешь поступать? — поинтересовалась мама.

Я бухнул:

— В экспедицию на Новую Землю. Только нужно твое разрешение.

— Что-о? — мама даже с места встала от удивления. — Ты что, всерьез? Да какой из тебя полярник? Ты посмотри на себя, разве такие там нужны?

Как я ни убеждал, как ни уговаривал мать, она была непреклонна.

— Никуда не поедешь. Никакого разрешения не получишь.

— Все равно уеду. Не надо мне никакого разрешения! — крикнул я, выскочил из-за стола и убежал к Боре Меньшикову.

Мать у Бори тоже была не в духе. Заплаканная, сердитая, она напустилась на меня, назвала смутьяном, сбивающим с толку ее Бореньку.

Я-то знал, что ее драгоценный Боренька сам кого угодно может сбить с толку. Но разве убедишь ее в этом?

Мы с Борисом побродили по улицам города, обсуждая, как все-таки уговорить заупрямившихся мам, и незаметно оказались на набережной Северной Двины.

Спокойная, словно застывшая река отражала голубизну вечернего неба, высокие белые облака. На рейде стояли морские пароходы, отдаваясь короткому отдыху в родном порту. Взад и вперед по реке сновали шустрые буксиры. Два колесных парохода старательно пенили, плицами воду — тянули к лесозаводам огромные плоты с бревнами. На Красной пристани и за рекой, на Пирсах, работали краны, загружая ненасытные трюмы судов. Порт жил будничной хлопотливой жизнью.

Наступала любимая всеми архангелогородцами белая ночь. Солнце опустилось за горизонт, оставив над собой широкую полосу заката. Было светло как днем, но это был какой-то особый, не дневной свет. С одного из пароходов доносилась тихая музыка...

Раньше в эту пору набережная была заполнена молодежью, много было и пожилых людей, которым не давала спать белая ночь. Теперь только несколько парочек гуляло вдоль крутого берегового откоса, да иногда проходили патрульные солдаты и краснофлотцы.

— Хорошо здесь. До утра бы не уходил, — задумчиво сказал Боря.

Я посмотрел на него: моего всегда бойкого ершистого товарища было не узнать, он казался совсем другим — тихим и мечтательным.

— «До утра», — заворчал я на него, — утром будет у нас с тобой хлопот полон рот. Раз уж решили ехать, надо добиваться своего. Так что пойдем-ка лучше, Боря, спать.

Когда я подходил к дому, птицы со всех сторон, будто соревнуясь друг с другом, уже приветствовали восход солнца.

Мама еще не ложилась спать, дошивала платье тете Кате с первого этажа. Тетя Катя работала поваром в столовой, в продуктах особенно не нуждалась и могла дать за свой заказ полкило хлеба.

— Ты что так поздно? — всполошилась мама. — А у меня уж все сердце изболелось. Спать не могу — все жду тебя.

Я пробормотал что-то нечленораздельное, все еще обижаясь на нее за то, что не разрешила мне поступить в экспедицию.

Мама, видимо, поняла мое состояние. Она бросила шитье и задумалась. Я заметил, как слезы выступили у нее на глазах и потекли по щекам.

— Мама, не плачь! Мама! — гладил я ее по заметно поседевшим волосам и сам чуть не плакал от любви и жалости к ней. Ведь она извелась вся, похудела: ночей недосыпала — все шила, чтобы заработать на лишний кусок хлеба для меня. А я? Нагрубил ей сегодня, ушел, хлопнув дверью...

А мама все плакала и говорила сквозь слезы:

— Поезжай, Коля. Поезжай, если уж тебе так хочется. Только ведь я за тебя же боюсь. Там море, скалы — все может случиться.

Я чуть было не отказался от своего замысла из жалости к ней, но пересилил себя...

На другой день с утра мы пришли в домоуправление, чтобы заверить разрешение на поездку. Там уже был Боря со своей матерью (уговорил все же!). Как только старый неразговорчивый домоуправ поставил печать на наши бумаги, мы оставили матерей разговаривать друг с другом, а сами поспешили в районную поликлинику — надо было добывать справку о состоянии здоровья.

Здесь едва не вышла осечка. Женщина-врач заставила нас раздеться по пояс, внимательно слушала через свою трубочку.

— Дышать глубже! Не дышать! Дышать! — резко командовала она. Мы старались.

— На работу поступать думаете? — спросила она после осмотра.

— Да, на время каникул, — ответил я.

Врач с сомнением покачала головой и тихо сказала своей помощнице:

— У обоих дистрофия.

Это слово мы хорошо понимали. Дистрофик — значит, истощенный, доходяга.

— Да какие мы доходяги? — не выдержал Борька. — Я до войны боксом занимался. Смотрите мускулы: во! — согнул он руку в локте.

По правде сказать, никаких боксерских мускулов я у него не увидел, но в свою очередь резонно заявил врачу:

— Поступим на работу, получим рабочую карточку — сразу поправимся.

Она невесело улыбнулась и стала что-то писать.

Борька незаметно толкнул меня в бок и подмигнул — клюнуло, мол.

— Уф! Пронесло, — с облегчением вздохнул я, когда мы вышли в коридор со справками в руках. — Хорошо что не спросила, куда поступаем, а то бы ни за что не дала.

— Это уж точно, — согласился Боря и забрюзжал:

— Дистрофики, дистрофики, а где сейчас найдешь жирных? Сама она настоящий дистрофик — кожа да кости.

Старый, дребезжащий, подпрыгивающий на стыках рельсов трамвай с кусками фанеры на месте разбитых стекол вез нас на Факторию, в управление тралового флота, за восемь километров от города. Линия была одноколейная, и трамвай подолгу стоял на разъездах, ожидая встречного. В вагоне вместе с нами ехал восьмиклассник из нашей школы Толя Гулышев.

— Куда направились, братцы-кролики? — поинтересовался он.

— В траловый флот.

— Уж не в экспедицию ли поступать?

— А ты что, тоже туда? — обрадовались мы с Борисом.

— Я уже работаю там, — со скромным достоинством ответил Толя и, немного помолчав, добавил:

— Третий день.

Мы с завистью смотрели на него. Кто знает, примут ли нас, а он-то уж наверняка поедет с экспедицией.

Одет был Толя в старенький ватник, рабочие брюки и видавшие виды сапоги, но все это сидело на нем ладно, аккуратно, а серая кепка с «соломбальским» заломом придавала ему даже щеголеватый вид.

Черноволосый, быстроглазый, всегда улыбающийся Толя был заядлым голубятником и лучшим футболистом нашей улицы. Все голубятники от улицы Урицкого до Поморской — народ лихой, отчаянный — знали и уважали его. Толя играл в юношеской футбольной команде «Спартак». Играл он здорово — просто залюбуешься. Но это было в прошлом году. Теперь все было иначе: в футбол с полуголодного иждивенческого пайка не заиграешь!

Хорошо иметь такого товарища в экспедиции. Но еще неизвестно, примут ли нас.

Волнуясь, мы зашли в отдел кадров...

Оттуда выскочили сияющие:

— Приняты! Приняты!

На обороте наших свидетельств о рождении был поставлен штамп:

«Архангельский траловый флот.

Принят 15 июня 1942 г.»

Кажется, такой радости я не испытывал ни разу в жизни. Пусть предстоит опасная морская дорога, пусть ждет тяжелая работа у моря, на скалах (об этом нас предупредили в отделе кадров), но ведь это и есть настоящая жизнь. Жизнь, наполненная романтикой, приключениями. Не об этом ли мечтали мы с детства?!

Умерил наши восторги работник подсобного хозяйства. Он вручил каждому штыковую лопату и подвел к группе ребят, которые усердно вскапывали под огород большой пустырь около столовой.

— Нашего полку прибыло! — приветствовал нас Толя Гулышев.

Остальные ребята никакого энтузиазма по этому случаю не проявили, продолжали копать. Мы тоже налегли на свои лопаты — да так, что скоро стало жарко, пришлось сбросить пиджаки.

Огороды. Они появлялись тогда на каждом пустующем клочке земли: после тяжелой голодной зимы архангелогородцы возлагали на огороды большие надежды.

А наша экспедиция? Она ведь также отправляется не за открытиями, а за продовольствием для голодающего города.

Членами экспедиции были в основном школьники от четырнадцати до семнадцати лет, но немало ребят пришло и с производства. Они называли себя «работягами». Ребята приглядывались друг к другу, чувствовалось, что еще не успели по-настоящему познакомиться. Лица у всех были истощенные, бледные от постоянного недоедания.

Среди «работяг» самой заметной фигурой был Саня Потапов, парень лет семнадцати, высокий, сутуловатый, с грубоватыми чертами лица и тяжелым немигающим взглядом. Говорил он резко, отрывисто, часто покрикивал на ребят, что помоложе. Рядом с ним, как верный адъютант, всегда держался Петя Окулов, по прозвищу Булка. Его слегка вздернутый нос и живые глаза выдавали характер веселый и бойкий, но он, подражая Сане, напускал на себя хмурость и держался с большим достоинством.

Из «школяров» выделялись два друга, два десятиклассника: Геня Сабинин и Сергей Колтовой. Им тоже было по семнадцать лет, ребята они были заметные, рослые, но, в отличие от Сани Потапова и Булки, не задавались перед младшими, относились ко всем по-приятельски, доброжелательно. В их присутствии Саня Потапов и его верный адъютант как-то сразу стушевывались.

Не терялся в общей массе и наш Толя Гулышев. У него, завзятого голубятника, сразу нашлась масса знакомых, и в компании ребят с самыми разными характерами он чувствовал себя как рыба в воде.

Около трех недель пришлось нам заниматься «огородничеством». Ребята томились в ожидании отъезда. Не терпелось скорее выехать из Архангельска навстречу новому, неизведанному, что ожидало впереди.
2

И вот настал долгожданный день...

Ясным солнечным днем начала июля от причала рыбокомбината отошел старый, видавший виды тральщик «Зубатка», за ним на ваере, тросе для буксировки трала, шли моторно-парусное судно «Авангард» и морская баржа «Азимут», бывший парусник.

Радостные, возбужденные, мы толпились на палубе, смеялись, кричали, прыгали от восторга. Для всех это был настоящий большой праздник.

— До свиданья, Архангельск! До скорой встречи! — кричали мы.

С беспокойством посматривал на развеселившихся ребят опытный капитан «Зубатки» Павел Петрович Замятин. Много лет работал он в тралфлоте, но с пассажирами, да еще такими беспокойными, выходил в море впервые. И хотя борта были обнесены двойными леерами, приготовлены спасательные средства и на палубе находилась вахтенная служба, капитан не был спокоен: а вдруг какой-нибудь развеселившийся паренек возьмет да и свалится за борт...

Вот уже остались позади похожие на домики штабеля досок лесозавода № 3, густо дымящие трубы электростанции, внушительное здание Лесотехнического института.

Напротив пристани Холодильник судно замедлило ход, загремела якорная цепь. Остановка. Надолго ли?

Тяжело томиться в неизвестности, когда все помыслы устремлены к далекому и заманчивому полярному острову. Да, уж действительно — ждать да догонять...

На берегу — рукой подать — знакомые места, где мы, бывало, пропадали целыми днями: Холодильник, Опарная пристань. У причала Холодильника часто стояли известные всей стране ледоколы «Сибиряков», «Седов», «Русанов», «Малыгин». Одни отправлялись в далекие северные экспедиции, другие возвращались оттуда, а мы, пацаны, часами стояли на причале, с уважением смотрели на моряков и, конечно же, сами мечтали стать моряками. Теперь у Холодильника стояли суда с причудливой маскировочной окраской, на них были установлены пушки, зенитные пулеметы. У Опарной пристани стояли военные катера.

На берегу Северной Двины, напротив улицы Выучейского, купалась, гомонила, ныряла со свай ребятня. Ох, как хотелось побултыхаться вместе с ними!

— Купнуться бы... Хоть разик, — высказал общее желание Боря Меньшиков.

— Отпросись, может, отпустят, — улыбаясь, посоветовал Толя.

— А что, ребята, — вдруг встрепенулся Боря, — может, нырнуть с борта, а вы мне штормтрап подадите? Потом и сами искупаетесь.

— Ты что, Борька, не того... — покрутил пальцем у виска Толя. — Да за такой фокус тебя живо на берег спишут, а нас — за компанию с тобой.

— Пожалуй, спишут, — враз поник Боря.

Первую ночь на судне пришлось ночевать в нескольких метрах от берега, в двух-трех кварталах от родного дома. В трюме с обеих сторон были установлены широкие двухъярусные нары. На них мы постелили тюфяки, а вместо подушек положили выданные каждому из нас пробковые спасательные пояса.

Я долго не мог уснуть. Вспоминались дом, мама. Сейчас она, наверное, сидит, сгорбившись над швейной машинкой, и, конечно, думает обо мне. И никак ей не догадаться, что я нахожусь совсем рядом.

Ребята тоже беспокойно ворочались на нарах. Кто-то негромко позвал: «Мама», кто-то вздохнул, кто-то простонал во сне...

На другой день томительное ожидание стало просто невыносимым. Изнывая от жары и безделья, раздевшись до пояса, мы слонялись по палубе.

На корме Толя Гулышев организовал «душевую».

— Некрещеные! — весело кричал он. — Подходите сюда — крестить буду.

Он бросал за борт ведро, привязанное к тонкому концу, и, когда оно наполнялось, ловко поднимал наверх.

— Как зовут? — строго спрашивал он подходивших.

— Геня Перфильев.

— Крещается раб божий Генка Перфильев, — возглашал Толя и выливал на подставленную спину ведро забортной воды.

«Новокрещеный» ахал, отфыркивался, тряс головой и отходил довольный.

Геня Сабинин, удобно устроившись на люке трюма, играл на гитаре. Она так и пела в умелых руках. Геня играл, как будто даже не замечая окруживших его и восхищенно перешептывавшихся ребят. Светлые вьющиеся волосы упали ему на глаза, ворот клетчатой полинявшей ковбойки был широко распахнут, рукава закатаны до локтей.

— А что, братцы, может, споем? — вдруг словно встрепенулся Геня и первый начал старую морскую, всем хорошо известную песню про кочегара:

Раскинулось море широко...

Полсотни голосов дружно подхватили:

И волны бушуют вдали...

Далеко разносилась песня по широкой реке.

На берегу купающиеся ребята вылезли из воды и, приставив ладони козырьком к глазам, смотрели в нашу сторону.

В трюме за грубо сколоченным длинным столом резалась в карты компания Сани Потапова. Ребята по очереди, обжигая руки и губы, жадно затягивались замусоленной цигаркой. Слышались ругань, смех, выкрики:

— Втемную! Была не была — сповидалася.

— Иду на всё! Клади пару.

— Ваши не пляшут!

Никто из играющих не заметил, как в трюм спустился начальник экспедиции Алексей Андреевич Грозников. Это был плотный, коренастый мужчина с густыми, черными с проседью волосами и пышными усами. Скуластый, узкоглазый, он чем-то был похож на неповоротливого сердитого моржа.

На самом же деле — мы в этом убедились позже — он был добрейшей души человеком, а ловкости и проворства, когда требовалось, у него хватило бы и на двоих молодых. Мы слыхали от старых моряков, что наш начальник очень смелый и удачливый капитан, его судно всегда приходило с моря с полным уловом. Когда началась война, Грозников находился в Германии, принимал новый тральщик. Только через два месяца его смогли обменять на какого-то немецкого торгового представителя.

Начальник экспедиции подошел к столу, за которым расположились игроки, и негромко потребовал:

— Карты!

Игроки растерялись. Булка быстро сгреб со стола карты, сунул за пазуху и с невинным видом поглядывал на Грозникова.

— Карты или сейчас же на берег! — твердо сказал начальник экспедиции и ударил ладонью по столу.

Булка поспешно протянул колоду.

— Вот так-то лучше, — уже спокойно сказал начальник, разрывая карты одну за другой, — и чтобы это было первый и последний раз. А теперь объявите: через 10 минут — общее собрание.

Ребята быстро посыпались в трюм, сели на длинные лавки, сколоченные вдоль нар.

С докладом выступил Грозников. Было заметно, что он не мастер делать доклады, но все слушали его, затаив дыхание. Он рассказал о тяжелом положении на фронтах, объяснил задачи экспедиции, а закончил свое выступление так:

— Нам предстоит опасный путь. Фашисты хотят блокировать наши северные порты, для этого они выслали подводные лодки, военные корабли. Над морем летают, выискивают себе цель немецкие бомбардировщики. Всякое может случиться. Вот поэтому на судне должна быть железная, военная дисциплина. Каждый приказ должен выполняться беспрекословно. Трудно вам будет, ребята, очень трудно. Работать придется в зоне военных действий, на море, на скалах. Море и скалы не терпят баловства, ребячества, они требуют уважительного к себе отношения. Собирать птичьи яйца и промышлять птицу потяжелее, чем огороды копать. Не всегда согреетесь, не всегда и отдохнете по-настоящему. Кто боится — еще не поздно вернуться домой. Берег пока еще рядом. Отпустим, слова плохого не скажем. Ну-ка, есть такие?..

Таких не оказалось.

После этого всех ребят разбили по бригадам. Мы с Толей Гулышевым, Геня Сабинин, Володя Попов, Сергей Колтовой, Саня Потапов и Булка попали в одну, третью бригаду. Нашим бригадиром стал Петрович, пожилой, бородатый, неразговорчивый рыбак в огромных бахилах. Боря Меньшиков попал во вторую, где бригадиром был назначен молодой моряк, высокий, крепкий, с детски простодушным лицом. Ребята запросто называли его Яшей. Голова у Яши всегда была слегка склонена к левому плечу — последствие пулевого ранения в финскую войну.

При распределении по бригадам Боря Меньшиков страшно разволновался и, как на уроке в школе, поднял руку.

— Что хочешь сказать? — спросил ею Грозников

— Я хочу в третью бригаду. Там мои друзья — Толя Гулышев и Коля Селиванов, — заявил Боря.

Грозников подумал и сказал укоризненно:

— Друзья — это хорошо, но ведь мы с вами только что говорили о дисциплине. Если каждый будет выбирать себе бригаду, что же тогда получится — базар?

Боря сел, удрученный. Я тоже был расстроен: все-таки Борька — мой друг и одноклассник. В одной бригаде нам, конечно, было бы веселее.

К вечеру тральщик поднял якорь. Мы дошли до острова Мудьюг и опять остановились. Одним выходить в море не разрешали, надо было ждать, когда соберется караван, и только тогда, под охраной военных кораблей, отправляться в путь.

Слева от нас стояло на якоре несколько больших английских транспортов, справа находился низкий остров Мудьюг с его белой и черной башнями.

Мы все слыхали про Мудьюг, знали, что в годы гражданской войны интервенты и белогвардейцы устроили здесь страшную каторгу для защитников Советской власти. Много хороших людей нашли здесь мучительную смерть от холода, голода и болезней. Мудьюг тогда называли островом смерти.

— У меня батя здесь четыре месяца сидел, — сказал Толя Гулышев. — Рассказывал, когда их красные освободили, он домой по крыльцу на карачках поднялся, сил не было.

Я хорошо знал дядю Колю, Толиного отца. Мы часто просили его рассказать, как он воевал в гражданскую войну, попал в плен к белогвардейцам, сидел на Мудьюге. Иногда дядя Коля доставал изо рта вставную пластинку с искусственными зубами и, показывал пугающе пустые десны: «Во. Все это Мудьюг съел».

— Интересное дело, — рассуждал Боря, — сколько людей загубили здесь в гражданскую англичане, а теперь вот — союзники, помогают нам.

— Что же ты от них хочешь? — вступил в разговор Петрович. — Это же капиталисты. Они сами фашистов боятся, вот и помогают. А нам нельзя от помощи, отказываться. Война!

Война... Раньше мы знали о ней только по книгам, кинофильмам и рассказам пожилых людей. В библиотеке мы в первую очередь спрашивали книги про гражданскую войну. Нашими любимыми были «Как закалялась сталь», «Школа», «Юнармия». Мы по нескольку раз смотрели кинофильмы «Красные дьяволята», «Чапаев», «Мы из Кронштадта», «Балтийцы»...

Когда в июне 1941 года фашисты напали на нашу страну, все были уверены, что через несколько месяцев враги будут разбиты. Но начало войны было совсем иным. Уходили на фронт отцы и братья, на многих приходили «похоронки». Все новые каменные школы были заняты под госпитали.

Конечно, нам, ребятам, хотелось попасть на фронт, но об этом даже мечтать было бесполезно: надо было по мере сил оказывать помощь фронту здесь, в тылу.

Мы ездили в колхозы — помогали заготовлять сено и убирать картошку, рыли бомбоубежища, вместе со взрослыми дежурили по вечерам около домов — в городе была введена светомаскировка.

Зима 1942 года в Архангельске была голодной. В течение нескольких месяцев на иждивенческие карточки отпускали всего по двести граммов хлеба. К мучительному, постоянному чувству голода никак нельзя было привыкнуть, о нем нельзя было забыть, разве что во сне...

В школе на уроках ребята с нетерпением ждали большой перемены, когда каждому выдавали хлебец весом в пятьдесят граммов и чайную ложечку сахарного песку. От постоянного недоедания ребята мерзли даже в теплых классах, у некоторых начали появляться признаки цинги, опухали ноги. В коридорах во время перемен не было обычного шума, беготни.

Недавнее мирное время казалось далеким, чуть ли не сказочным, с трудом верилось, что было оно, это золотое время!

Тем сильнее у всех была ненависть к фашистам.

Многие старшие школьники уходили на производство: они считали, что учиться в такое трудное время — непростительно, потому что фронту должны помотать все.

Нам, школьникам, учителя внушали, что хорошая учеба — лучшая помощь фронту, но это мало убеждало: хотелось помогать делом. Вот почему, когда объявили набор в экспедицию, оказалось так много желающих. Конечно, привлекала и романтичность путешествия: Архангельск — портовый город и о дальних странствиях мечтает, наверное, каждый архангельский мальчишка.

...Солнце уже стало опускаться за горизонт, когда с нами поравнялся большой и красивый пассажирский пароход, он шел к Архангельску. Но что это, почему не видно взрослых пассажиров? Почему на палубе одни дети? Они облепили полубак, надстройки, махали нам руками, шапками, платками, пионерскими галстуками, они скандировали:

— При-вет! При-вет! При-вет Архангельску!

— Из Мурманска детей эвакуируют, — сообщил начальник экспедиции.

И тогда мы начали махать им в ответ и тоже стали скандировать:

— При-вет! При-вет! При-вет мур-ман-чанам!

Нам хотелось подбодрить мурманчан, испытавших всю тяжесть фашистских бомбежек, хотелось сказать им: «Не робейте, ребята! Вас встретят как родных».

Ночью к Мудьюгу подошло еще несколько судов. Формирование каравана было закончено. По сигналу флагмана все суда подняли якоря. Окруженные со всех сторон военными кораблями, мы вышли в море.

Недалеко от нас шел пароход «Рошаль». Шел скособочившись, с заметным креном на один борт. Мы уже знали, что на «Рошале» едет на Новую Землю вторая «птичья экспедиция». Среди ее участников были знакомые мне ребята, и, кажется, я даже узнал некоторых на палубе судна.

Радость наша, вызванная отплытием, оказалась преждевременной. Не успели мы отойти на тридцать миль, как у «Авангарда» поломалась лопасть винта. Пришлось возвращаться.

Только через сутки начальник экспедиции решил выйти в море, но в этот раз на свой страх и риск: без конвоя и охраны.
3

Судно мерно покачивается на зеленоватых морских волнах. Кругом, куда ни посмотришь, — все море и море. Только по правому борту чуть заметно синеет узкая полоса земли. Впереди и сзади, слева и справа то высоко поднимаются, то вновь проваливаются высокие холмы с белыми барашками пены на гребнях. Форштевень «Зубатки», как огромный плуг, отваливает на обе стороны пласты воды. Судно тяжело поднимается на гребень волны, потом ухает вниз, и кажется, что следующая волна зальет, затопит его... Но проходит некоторое время, и тральщик опять с натугой поднимается на волну.

Море. Белое море...

Мы с удовольствием вдыхали морской воздух, подставляли грудь свежему прохладному, ветру. Вот и сбылась давняя мечта: мы на судне, в море, идем на полярные острова. Да, многие школьные товарищи позавидовали бы нам сейчас!

Вначале плавное и медленное покачивание судна доставляло всем удовольствие. Сидевшие на люке трюма Арся Баков и Геня Перфильев даже ахали от восторга: как на качелях!

Арся и Геня, четырнадцатилетние школьники из деревни Варавино, были самыми молодыми в нашей экспедиции. Им и четырнадцати лет нельзя было дать. Арся — маленький, с круглым, как шар, румяным лицом (большая редкость в то голодное время!) сразу получил прозвище — Кухтыль [Кухтыль – круглый поплавок трала.]. Он смотрел на всех вызывающе своими голубыми, чуть навыкате глазами, как будто хотел сказать: «Я хоть и маленький ростом, но не советую со мной связываться». Друг его, Геня Перфильев, такой же коротышка, как и Арся, имел степенный, независимый вид. Он ходил и делал все неторопливо, солидно.

Постепенно от качки многих стало мутить, к горлу подступала тошнота. Первым не выдержал Арся. Он проворно соскочил с люка и побежал к борту, зажимая ладонью рот.

— Ха-ха-ха! Ну и морячина варавинский, — потешались над ним ребята.

— Чего смеетесь? С каждым может слу... — начал заступаться за товарища Геня Перфильев, но тут же зажал рот и, потеряв всю свою степенность, резво кинулся к борту.

Смеялись и над ним.

И хотя ребята изо всех сил крепились, через некоторое время они стали уходить на корму. Возвращались побледневшие, с вымученными улыбками и спускались в трюм. Море уже не вызывало восторга. Я, свесившись через борт, мучился от спазм, сжимавших уже пустой желудок. Ох, хоть бы стало потише на море! Но ветер усиливался. По палубе прокатывались потоки воды.

Всем было приказано уйти в трюм. Там большинство ребят лежало на нарах. Не было слышно обычного шума и разговоров. Мерно поскрипывало старое судно, кряхтело, как под тяжелой ношей. Воздух в трюме был нечистый, душный. Тускло светила единственная лампочка. Иногда сквозь брезент, закрывавший люк, прорывался поток воды и обдавал нас холодными брызгами. Было сыро, холодно и душно...

Наутро погода не изменилась. Качка как будто даже стала сильнее. В девять часов утра в люк трюма просунулась борода нашего бригадира Петровича.

— Бери ложку! Бери бак! К тете Нюше — шире шаг! — гаркнул он зычным басом.

Обычно, услышав этот призыв, мы, толкая друг друга, резво бежали, к камбузу, где красная распаренная повариха, украинка тетя Нюша, накладывала порции горячей пищи, каждый раз ласково приговаривая: «Натя!», а на просьбы о прибавке сердито кричала: «Хватя!» (Мы так ее и звали между собой: «Натя-хватя»). Но на этот раз на призыв Петровича откликнулись немногие. «Хороши щи! Эх, и хороши!» — громко расхваливали потом они свой завтрак, подмигивая друг другу. А нас мутило от одного запаха пищи.

Борьку Меньшикова никакая качка не брала: он ел за троих, был весел, подвижен и посмеивался надо мной.

— Эй вы, инвалидная команда! Поднимайтесь наверх, — тормошил он страдающих морской болезнью, — полюбуйтесь на Баренцево море.

Мы с Толей поднялись на палубу. И хотя судно прошло Белое и теперь шло Баренцевым морем, никаких особых изменений мы не заметили. Все так же поднимались и опускались громады валов, только морская вода немного посветлела, приобрела нежно-зеленоватый оттенок, а сверкание гребней волн было очень ярким. Ближе к горизонту водная стихия представлялась ровной, спокойной, казалось, стоит дойти дотуда — и прекратится изнуряющая качка. Но судно проходило милю за милей, а море оставалось все таким же.

На мостике стояли капитан Замятин, начальник экспедиции и несколько человек из команды. С напряженными, сосредоточенными лицами они глядели на море и небо. Все понимали, что суда проходят теперь особенно опасный участок Баренцева моря: в любую минуту может вынырнуть из глубины перископ подводной лодки, а в небе появиться фашистский самолет. Собранность моряков передалась ребятам: все стали сдержаннее, серьезнее. Десятки глаз следили за поверхностью беспокойного моря, за серыми, быстро бегущими облаками.

Конечно, появись здесь немецкая подводная лодка, что могла бы сделать наша «Зубатка» со своим единственным пулеметом? Но все считали, что вовремя обнаружить перископ — очень важно: можно хоть отвернуть от торпеды.

Этот день, с качкой, с напряженным всматриванием в море и небо, казалось, был нескончаем.

А на следующее утро мы были разбужены сильнейшим ударом в правый борт, от которого судно ощутимо накренилось, что-то громко проскрежетало вдоль борта. Первая мысль была: торпеда! Все, окаменев, ждали, когда последует взрыв. Кто-то, не выдержав, бросился к трапу, еще мгновение, и за ним бы кинулись другие, но в это время в люке трюма показалось улыбающееся лицо Толи Гулышева, раздался его спокойный, даже веселый голос:

— Тихо, детки, не поднимайте пену! Все спокойно, мы во льдах!

Ребята облегченно вздохнули, заговорили, подшучивая друг над другом.

— Эй, салаги, все наверх! — звонко выкрикнул Боря Меньшиков и полез по трапу. И сразу же у трапа началась давка.

Мы выскочили наверх и ахнули от удивления. Со всех сторон судно было окружено плавучими льдами. Оно шло теперь самым малым ходом, осторожно лавируя между льдинами, выискивая разводья. От льдин по-зимнему тянуло холодом.

Капитан Замятин, опытный мореход (он еще семилетним мальчишкой выходил с отцом в море), решил не обходить льды, кромка которых уходила далеко на северо-запад: там чаще всего появлялись фашистские подводные лодки и, самолеты. Начальник экспедиции, капитан Грозников, был согласен с ним.

Льдины все чаще и чаще ударялись в борт парохода и с невыносимым скрежетом уходили назад. Корпус судна гудел от ударов.

Передали приказ: «Иметь под руками спасательные пояса!»

Тревожно сжимались наши сердца от предчувствия близкой опасности.

Тяжелей всего доставалось «Азимуту». Бывший парусник, превращенный в баржу, не имел своего хода — шел на буксире. От ударов в старый деревянный корпус он скоро получил пролом в носовой части правого борта.

Как только на «Зубатку» поступил сигнал, что «Азимут» имеет большую течь, капитан Замятин приказал прекратить движение. К «Азимуту» отошла шлюпка для осмотра повреждения. Скоро оттуда передали, что надо направить ребят откачивать поступающую воду.

— Желающие — в шлюпку! — объявил в рупор капитан Замятин. — Каменев будет за старшего. — И почти сразу же забеспокоился, закричал:

— Хватит, хватит! Достаточно!

В шлюпку село столько ребят, что она едва не черпала бортами воду. Хорошо, что море между льдинами было спокойно, как озеро. Я притулился на средней банке, сжатый со всех сторон боками и спинами ребят.

Подошли к «Азимуту» и сразу же заметили, что его корпус заметно осел в воде. По спущенному штормтрапу мы не очень-то ловко вскарабкались на палубу старого парусника.

Старшим у нас был Саша Каменев, сын начальника управления Архангельского тралового флота, живой, веселый шестнадцатилетний паренек.

Саша быстро распределил ребят по ручным помпам и сам первый взялся за рукоятку.

И пошла работа!

Вверх-вниз, вверх-вниз кланялись ребята у помп. Вода, журча, выливалась за борт. Но осадка судна не уменьшилась и после нескольких часов работы. Время от времени из носового люка поднимались матросы, заделывающие пробоины, мокрые до пояса, иззябшие. А нам было жарко!

Саша Каменев, потный, раскрасневшийся, с блестевшими в азарте главами, подбадривал ребят, шутил, смеялся.

Но вот, наконец, уставшие матросы вышли из люка. Пробоина была заделана. Но нам еще долго пришлось кланяться у помп: через пробоину в корпусе парусник хватил изрядную порцию воды.

За работой мы даже не заметили, что на «Зубатке» была объявлена тревога. Наблюдатели увидели два фашистских самолета. Быстро был расчехлен пулемет, но, на счастье, погода в этот день стояла пасмурная, самолеты не обнаружили наши суда, неподвижно стоявшие среди льдов. Крупно повезло нам на этот раз!

Двое суток не сходили с мостика начальник экспедиции и капитан Замятин. В шубах, с биноклями в руках, они выискивали наиболее безопасный путь среди разводьев. Суда шли малым ходом.

Но вот разводья среди льдин стали, шире. Скоро суда шля уже по чистой воде.
4

На четвертый день плавания около полудня на горизонте появилась еле заметная голубоватая полоска. Вахтенный штурман объявил, что это и есть берег Новой Земли.

Прошел час, другой, а полоса оставалась все такой же малозаметной: дул сильный встречный ветер, и мы едва продвигались вперед. Иззябшие и разочарованные, к вечеру мы опять спустились в надоевший трюм.

Проснулся я от настойчивого голоса:

— Колька, вставай. Просыпайся же, тюлень ты этакий! — Боря Меньшиков бесцеремонно тянул меня за ногу с нар.

— Ты чего это, Борька, людям спать не даешь? — недовольно заворчал я.

— Приехали! — заорал он на весь трюм.

Ребята заподнимали головы.

И, действительно, что-то необычное ощущалось во всем: не было слышно шума моря, не чувствовалась работа машин, судно не качалось на волнах.

Скинув одеяло, я быстро выбрался на палубу.

Судно стояло в бухте, со всех сторон окруженной крутыми сумрачными скалами, почти отвесно обрывающимися к морю. Кое-где на скалах полосами белел еще не растаявший снег. Нигде не видно ни деревца, ни островка зелени — все пусто, голо, однообразно. По небу медленно плыли тяжелые темные облака, едва не задевая за вершину высокой сопки. Море из-за низко нависшего неба казалось темноватым. Волны бились о борт тральщика. Было сыровато, холодно. Неприветливой, угрюмой показалась мне Новая Земля.

У подножия сопки на небольшом участке ровной местности стояло несколько домиков и, высились мачты радиостанции.

— Где мы? — спросил я вахтенного матроса, покуривавшего у борта.

— В становище Малые Кармакулы, — ответил вахтенный.

— А где же оно, становище? — недоумевал я.

— Да вот же, прямо перед тобой, — усмехнулся матрос.

Я был разочарован. Заветные Кармакулы представлялись мне если не городом, то большим поселком, а тут и деревушкой-то нельзя назвать...

Матросы стали спускать шлюпку. В нее сели Грозников и несколько человек из команды. Мне очень хотелось попасть на берег, но в отходившую шлюпку как-то сумели пробраться только Саша Каменев и Арся Баков...

Когда шлюпка вернулась, мы накинулись на них с расспросами.

— Берег как берег. Люди как люди, — отмахивался от наседавших Арся. Зато Саша, польщенный общим вниманием, рассказывал обстоятельно.

— Живут здесь промышленники. Здорово они, видать, соскучились по людям! В каждый дом приглашают, сразу за стол сажают — ешь сколько влезет. И все расспрашивают, расспрашивают — обо всем хотят знать. Они охотятся за песцами, добывают морского зверя, собирают гагачий пух, ловят в речках красную рыбу — гольца... Есть в становище и метеорологическая станция и радиостанция. Каждый день передают на материк наблюдения... Лето здесь короткое — всего около двух месяцев, зато зима длинная, темная, с морозами до сорока градусов. Летом в это время солнце не заходит за горизонт, а зимой несколько месяцев не показывается вовсе... — Саша вдруг фыркнул, видимо, вспомнив что-то смешное:

— Собак много на берегу. Большие, лохматые. С виду злые, как волки, а на самом деле добрые, ласковые. Одна бросилась к Арсе, лизнула его в нос, а он со страху бряк на землю и ногами дрыгает. «Собаченьки, — вопит, — миленькие, не троньте!»

Мы хохотали, представляя коротышку Арсю, отбивающегося от собак.

— Ну и врать! — краснел от возмущения Арся. — А кто перед собаками подхалимничал? «Тю-тю-тю! Собачки, собачки, хорошие собачки». А эти собачки с медведя ростом.

Через четыре часа после приезда объявили аврал: надо было перегрузить с «Зубатки» на «Авангард» снаряжение экспедиции. Старый тральщик должен был вернуться в Архангельск.

Мы в пути истомились от вынужденного безделья и поэтому почти бегом переносили с судна на судно продукты, палатки, спецодежду, малокалиберные винтовки и другое снаряжение.

После перегрузки нас выстроили в две шеренги вдоль борта «Зубатки». Начальник экспедиции встал перед строем и спросил:

— Больные имеются? Прошу выйти из строя.

Никто не шагнул вперед.

— Предупреждаю, ребята, — строго сказал Грозников, — это последняя возможность вернуться в Архангельск. Потом уже будет поздно.

После этого Алексей Андреевич со списком в руках стал вызывать ребят из строя. Названные делали шаг вперед, Грозников внимательно, изучающе всматривался в каждого и кивком головы разрешал перейти, на «Авангард».

Погода к этому времени установилась тихая, море покрывал густой, низкий туман.

Капитан Замятин решил, что это самая благоприятная погода для отхода.

Оказалось, что он не ошибся.

Уже в Архангельске мы узнали, что судно прошло в полутора-двух километрах от фашистской подводной лодки и осталось незамеченным. Роковая встреча не состоялась.

Но встречи с фашистским стервятником избежать не удалось.

Три захода над судном сделал вражеский самолет, и был встречен огнем пулемета, из которого стрелял штурман Антуфьев.

Фашист убрался восвояси.

Впоследствии капитан Замятин удивлялся: как это «Зубатка» выдержала бешеные обороты машины и резкие развороты?

И все же выдержала!

С уходом «Зубатки» последняя связь с родным городом оборвалась. Мы остались, чтобы жить и работать в суровом, неласково встретившем нас Заполярье.

Погода между тем ухудшалась. Подул порывистый ветер и нанес темных дождевых туч. Заходили волны, заскрежетала в клюзе якорная цепь.

Вторую и нашу, третью, бригады перевели на «Азимут». «Авангард» пошел высаживать на место промысла первую и четвертую бригады.

На «Азимуте» было только два маленьких кубрика. Посредине каждого проходило основание мачты, а по бокам располагались двухъярусные деревянные койки, всего человек на шесть.

Саня Потапов, Петя Окулов и несколько их друзей первыми ринулись в кубрики, заняли места на койках и закрылись изнутри. Всем остальным пришлось устраиваться на ночь на своих матрацах прямо на палубе, укрывшись от дождя большим брезентом.

Как тоскливо было лежать под брезентом и прислушиваться к сердитому, надоедливому ропоту дождя, а еще тягостнее — слышать надрывный плач ветра в вантах старого парусника. Плач то затихал, напоминая обиженный скулеж побитой собачонки, то превращался в дикий, исступленный вой. Холодно становилось на душе. И каким милым, желанным представлялся родной дом в Архангельске. Но до дома было так далеко.

«Хорошо Потапову да Булке в кубрике. Как буржуи расположились». «Пользуются моментом. Знают, что Петрович и Яша на «Авангарде» уехали», «Там еще человек десять могли бы поместиться», — недовольно ворчали ребята.

— А чего мы на них смотрим? — возмутился Толя Гулышев, вылезая из-под брезента и решительно поднимая воротник пальто. — Пошли, ребята, «буржуев» уплотнять.

Он решительно забарабанил в дверь кубрика.

— Так тебе они и открыли, — засомневался кто-то.

— Ничего, заставим! — с угрозой в голосе возразил Толя.

К нему подошли еще несколько человек. Дверь заходила ходуном под дружными ударами рук и ног.

Но вот она открылась, Саня Потапов стоял, загораживая вход.

— Куда прете, — сердито кричал он, — у нас все забито.

Толя довольно бесцеремонно оттолкнул его в сторону и полез вниз, за ним загрохотали другие.

Да, действительно тесноват был старый матросский кубрик. Все койки в нем были заняты, но на полу могли разместиться еще человек десять, не меньше.

— Пошлем сюда самых младших, — решительно заявил Толя.

— Да тут и так уж дышать нечем, — запротестовали с коек.

— Ничего. Никто не задохнется. Вы только дверь в кубрике оставьте открытой, — успокоил их Толя.

Ваня Чесноков, Гена Перфильев, Арся Баков и еще несколько ребят с радостью переселились в кубрик.
5

На другой день мы с нетерпением ждали прихода «Авангарда», но увидели, что к нам направляется большая деревянная дора. На палубу поднялись трое в фуфайках, высоких сапогах, оленьих шапках.

Мы окружили их, с любопытством глядя на местных жителей. Они тоже с интересом смотрели на нас.

— Здравствуйте, ребята! — поздоровались гости.

— Здравствуйте! — вразнобой ответили мы.

Один из промышленников, высокий дядя с широким простодушным лицом, выступил вперед и замялся, не зная, как начать разговор.

— Придется вам сообщить неприятное известие: кто-то побывал в гагачьем заповеднике, — он указал на небольшой пологий остров недалеко от нас, — убил несколько гаг, разорял гнезда. Если не знаете, то знайте, что гагу бить запрещено. Нельзя трогать и яйца ее. Гагачий пух ценится на вес золота. На первый раз предупреждаем вас, ребята, а то придется очень крепко поссориться. Мы с вами теперь близкие соседи, — заулыбался промышленник, — а соседям ссориться — последнее дело.

Промышленники пожелали нам удачи в работе, а мы были, сконфужены и расстроены. Кто ожидал, что таким будет первое знакомство с полярниками? Осрамились, опозорились в первый же день! Предупреждал же начальник экспедиции, что гага — не промысловая птица, что бить ее запрещается.

Но кто же побывал на острове? Ведь для этого надо было спустить и снова поднять на борт шлюпку.

Все шумели, галдели, возмущались.

Вдруг Арся Баков, всегда такой спокойный и невозмутимый, а теперь весь взъерошенный, злой, закричал, указывая на Саню Потапова и Петю Окулова:

— Это они ездили на остров! С ними еще трое... Я видел!.. Ночью спускали шлюпку...

— Тебе что, приснилось, детка? — зловеще придвинулся к нему Булка, но его тут же не очень вежливо оттер в сторону Сергей Колтовой.

— Полегче на повороте, Булочка!

— А ты чего суешься? — заершился Петька Окулов. — Может, ты сам и ездил, браконьерствовал?

Они стояли друг против друга. Петя Окулов, с воровато бегающими глазами, и Сергей Колтовой, высокий, весь напрягшийся, решительный.

— Брось отпираться, Булка, нечего на других сваливать. Я тоже видел, как вы спускали шлюпку: ты, Потапов, Ваня Кочин, Ярошенко и Амосов, — подтвердил слова Арси Тема Кривополенов.

— Да за такую клевету можно и по физиономии схлопотать, — стал проталкиваться к Теме Саня Потапов.

-Валяй, попробуй, — с готовностью подставил свое подвижное, озорное лицо Тема Кривополенов, — только потом сам не обижайся.

Шум на палубе парусника становился все сильней. Вот-вот готова была вспыхнуть драка.

Около Сергея Колтового и Темы Кривополенова оказались Геня Сабинин и Толя Гулышев. Постепенно за ними встали почти все ребята. Около Потапова и Булки осталось несколько дружков. Они, видимо, поняли, что силы слишком неравны, что почти все ребята против них.

— Тоже мне, комсомольцы! — хорохорился Булка, опасливо поглядывая в нашу сторону, но, не встретив ни в ком поддержки, быстро утих.

— Ты, парень, не задевай комсомол, — назидательно проговорил Геня Сабинин. — Тебе же лучше будет. И бросьте вы здесь с Саней Потаповым изводить свои порядки. А «отличитесь» в другой раз — будете иметь дело со всей бригадой. Не бойтесь — бить не будем, но уму-разуму научим. В этом уж будьте уверены.

В нашей бригаде было четверо комсомольцев старшеклассников: Геня Сабинин, Сергей Колтовой, Володя Попов и Толя Гулышев. Еще до отъезда из Архангельска начальник экспедиции вызывал их в кают-компанию и вел с ними долгую беседу.

...И вот, наконец, «Авангард» подошел к небольшому скалистому острову Пуховому. Он был километра два в длину и около полукилометра в ширину. Берег его почти сплошь состоял из высоких отвесных скал. И весь остров походил на большую скалу, появившуюся из глубины моря. Верх острова был плоский, как будто срезанный чем-то. Только в одном месте кольцо скал прерывалось крутым спуском к берегу моря, покрытому крупной галькой.

Имущество бригад перевозили на дорах, больших деревянных карбасах с мотором. Доры не стояли спокойно, они плясали на волнах, ударялись о борт «Авангарда».

Особенно было тяжело выгружать мешки с солью. Мы брались за них втроем, вчетвером, при этом мешали друг другу, оступались, падали. Боря Меньшиков чуть не упал в море вместе с мешком. И смех и грех!

Дора не могла вплотную подойти к берегу. Там Петрович с Яшей и еще несколько членов экипажа с «Авангарда», обутые в высокие сапоги, брели по воде до доры, принимали на спины груз и несли его на берег.

Начальник экспедиции принимал участие в выгрузке вместе со всеми. Он взваливал себе на плечи такие мешки, которые мы и вчетвером-то еле могли поднять.

Но вот аврал кончился. На небольшом пляже, покрытом крупной галькой, в беспорядке лежало снаряжение наших бригад. Совсем рядом накатывали на берег волны моря. Начальник экспедиции, бригадиры ходили, размечая что где поставить...

Потом Алексей Андреевич попрощался с нами, и «Авангард» ушел в сторону Малых Кармакул.

Не терпелось сразу же обежать остров, посмотреть, что он из себя представляет.

— Джигиты, за мной! — набросив пальто, как бурку, и картинно взмахнув рукой, закричал Толя Гулышев и побежал вверх по крутому откосу. За ним бросилось человек двадцать.

— Стоп! — строго остановил их Петрович. — А кто же работать будет, чижики-зяблики?

Бригадир быстро нашел работу каждому.

Первым делом метрах в тридцати от берега установили большую брезентовую палатку — наше жилье. Потом посередине палатки соорудили длинный стол, с обеих сторон его поставили большие скамьи. Принесли небольшой камелек, растопили его для пробы стружками — и сразу все как будто приобрело обжитой вид.

Койки для себя мы сооружали очень просто: на две деревянные планки наколачивали доски, а вместо ножек подкладывали большие камни, которых вокруг было предостаточно.

Незаменимыми в устройстве жилья оказались Арся Баков и его друг Геня Перфильев. Почти никто из нас не умел обращаться с плотницким топором, а они уверенно работали вместе с Петровичем — рубили, тесали, сколачивали...

— Посмотреть на них — вроде детишки с виду, а это же самые настоящие мощные мужики, — оказал о них Петрович.

С тех пор к Арсе и Гене прочно пристало прозвище «мощные мужики».

После устройства жилья Петрович не успокоился. Мы укладывали и перекладывали продукты, доски, спецодежду, укрывали все брезентом. Наш бригадир, казалось, был неутомим, работал, как заведенная машина, зато все, вплоть до последнего гвоздика, было аккуратно, по-хозяйски уложено на свои места.

Весь первый день на острове прошел в хозяйственных хлопотах.

К ночи задул порывистый ветер. Пошел дождь. От ветра и дождя палатка шевелилась как живая. Совсем рядом угрожающе шумели накатывающиеся на берег волны.
6

Проснулся я среди ночи от сильного удара по голове и, ничего не понимая, полуоглушенный, вскочил с постели. Холодные струи дождя ударили в лицо, ветер валил с ног. Шум моря заглушал голоса.

Где я? Что происходит? Сон это или явь? — не мог понять я спросонья.

— Подъем! Подъем! Палатку сорвало! — донесся голос Петровича.

Тут только я понял, что большое темное крыло, с хлопаньем махавшее сверху, — сорванный край палатки, другим концом она еще каким-то чудом удерживалась; один из вырванных кольев и угодил мне в голову.

— Вставать всем! — зычно кричал Петрович. Он бесцеремонно опрокидывал койки тех, кто продолжал спать или притворялся спящим...

Почти всю ночь под дождем и ветром, под неумолкавший рев волны устанавливали мы палатку (ее срывало два раза).

Потом я долго дрожал, не мог согреться под промокшим одеялом, и только к утру уснул.

Утро на другой день было великолепное! (Погода на Новой Земле меняется поразительно быстро. Потом нам объяснили, что это от близкого соседства сравнительно теплого Баренцева и холодного Карского морей). Шторма как будто и не бывало. Небо было совсем безоблачным и таким же голубым, как в погожий летний день у нас в Архангельске. Солнце светило и грело вовсю. А море! Каким оно было красивым, смирным, ласковым!

У всех сразу поднялось настроение. Ребята умывались у берега морской водой: мыло в ней не мылилось, вода щипала глаза, разъедала ссадины на руках.

Не любуйся на гладкую воду -

Острый камень лежит под водой, -

запел Сергей Колтовой.

Не надейся, моряк, на погоду,

А надейся на парус тугой, -

подхватило несколько голосов.

— Завтракать! Завтракать, орлы! — бодрым веселым голосом объявил Петрович.

Как большая семья, сели мы за длинный, только вчера еще сколоченный стол. Ребята как-то по-новому всматривались друг в друга, ведь нам предстояло делить все радости и горести новой жизни.

Новая бригадная повариха Ильинична, пожилая, рыхлая, добродушно-шумливая женщина, щедро накладывала в миски вкусно пахнущую кашу, разливала сладкий чай.

— Ну, ребята, поздравляю вас с началом работы! — обратился к нам Петрович после завтрака. — За этим мы сюда и приехали, за два моря. Сейчас пойдем на птичий базар. Запомните: яйца собирать — не грибы собирать. Чуть зазевался, разинул рот — загремишь со скалы без парашюта. Главное здесь — осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

Всегда спокойный, солидный, Петрович был в празднично-торжественном настроении и, чувствовалось, волновался. Его настроение передалось и нам. Не терпелось скорее приняться за дело.

Веселой гомонящей толпой мы поднялись на верх острова, он был почти совсем плоский, а по бокам обрывался крутыми скалами приблизительно сорокаметровой высоты. Только в одном месте кольцо скал прерывалось крутым спуском к берегу моря, туда, где стояли наши палатки. Мох, лишайники покрывали остров, местами прорываясь пятнами обнаженного каменистого грунта. Кое-где проклевывались желтенькие цветочки, кое-где стлались по земле карликовые березки — вот и вся растительность.

С восточной стороны острова, километрах в пяти, тянулись голые сопки и скалы Новой Земли, а на западе уходило за горизонт спокойное бесконечное море. Время от времени где-то вдали на его поверхности рождалась пологая волна, не спеша двигалась к берегу, ударялась о скалы и откатывалась назад, а за ней уже надвигалась другая. И так равномерно — одна за другой, одна за другой. Море как будто дышало.

Птичий базар удивил, оглушил, ошеломил! Там стоял не умолкающий ни на минуту птичий гам, он заглушал даже шум прибоя и слышен был далеко. Тысячи птиц рядами сидели на узких карнизах скал, они гнездились даже на самых ничтожных выступах камней. Одни сидели, другие летели к морю, третьи — с моря. Казалось, птиц здесь, что комаров на болоте.

Основные обитатели птичьего базара — кайры и чайки разных видов — гнездились колониями: отдельно кайры, отдельно чайки.

Кайра — птица чем-то похожая на маленького пингвина. У нее черная спина и белая манишка на грудке. Туловище у кайры вальковатое, ноги отодвинуты далеко назад, а пальцы соединены плавательными перепонками. По земле кайра передвигается медленно и неуклюже, взлететь может только со скалы и с воды. Она отлично плавает, а нырять может на глубину до десяти метров, под водой передвигается с помощью крыльев. Весит кайра до двух килограммов, мясо ее съедобно. Единственное яйцо кайра кладет прямо на скалы, оно имеет такую форму, что не скатывается с камней. Яйцо кайры равно по весу двум куриным и не уступает им в питательности. Местные промышленники собирают яйца кайры также и для приманки песцов.

Из чаек больше всего на птичьем базаре чаек-моевок. Это трехпалые птицы длиной около сорока сантиметров. Голова, шея, низ тела у них — белые, спина и крылья — голубовато-серые. Чайки для своих птенцов устраивают гнезда из ила и водорослей.

Легкие подвижные чайки хватали рыбу прямо с поверхности воды, занимались они и разбоем: налетали на возвращавшихся с моря кайр и отбирали у них добычу. Пираты, да и только! Иногда крупные чайки пытались разбойничать и в гнездовьях кайр. Вся колония кайр приходила в беспокойство, гам усиливался и, казалось, доходил до предела, разбойника с позором изгоняли. Во время этой суматохи сотни яиц летели в море, невзначай уроненные всполошившимися хозяевами.

Можно было без конца смотреть на кипучую жизнь базара, но Петрович не любил безделья. Он посадил всех нас на землю недалеко от края скалы и, расхаживая, как заправский лектор, долго рассказывал о правилах, которые надо соблюдать при сборе яиц, страховке, самостраховке, говорил о внимательности, осторожности и не менее важных других вещах.

Признаться, мы слушали его довольно рассеянно: легко ли слушать, когда в уши рвется беспрерывный гам, а перед глазами такая картина, которую и в кино-то не увидишь?!

После «лекции» Петрович перепоясался веревкой и, сунув се конец нам, кряхтя полез было вниз — показать, как надо ходить по скалам, но тут ребята подняли такой шум, что даже кайр перекричали.

— Что мы маленькие, что ли?

Пришлось бригадиру отказаться от своей затеи.

Он разбил всех на группы по три человека и каждой отвел свой участок. Я попал в одну группу с Темой Кривополеновым и Володей Ермолиным.

Теме шестнадцать лет, лицо его всегда подвижное, озорное, а в глазах так и прыгают чертенята. Безобидно разыграть товарища — любимое его занятие. А в общем-то он парень толковый, не робкий, в случае чего может постоять и за себя и за товарища.

Володе Ермолину тоже шестнадцать. У него тонкое интеллигентное лицо, сдержанные манеры. Володя одевался аккуратно, даже немного щеголевато, носил синие брюки с металлическими заклепками на карманчиках, кожаную куртку на застежке «молния», кепку «лондонку». Ребята не удивлялись: у многих отцы были моряками и привозили домой заграничные подарки.

С величайшим старанием перепоясали мы веревкой Тему. Он подошел ко краю скалы, заглянул вниз и, отшатнувшись, дурашливо взвизгнул:

— Ой, мамоньки! Ой, боюсь!

И хотя Тема дурачился, по слегка побледневшему лицу было заметно, что ему и в самом деле немного не по себе. Сорокаметровая, почти отвесно падающая скала, у подножия которой билось о камни море, внушала страх. Край скалы как бы притягивал к себе, от взгляда вниз кружилась голова.

— Не строй клоуна, тут не цирк, — серьезно заметил ему Петрович.

Тема подтянул брюки, лихо подмигнул нам и стал спускаться вниз на скалы. В руках у него была плетеная корзина для яиц.

Мы с Володей крепко держали веревку и по сигналу Темы потравливали ее. Было страшновато за товарища, который находился где-то внизу над гомонящей бездной.

Петрович беспокойно ходил от группы к группе ребят, ворчал, поучал, покрикивал.

Мы уже успели поднять корзину с собранными Темой яйцами, как вдруг веревка, к которой он был привязан, ослабла и свободно повисла. Мы с Володей тупо уставились друг на друга. Страшно было представить, что могло произойти.

— Уп-пал, р-разбился, — с трудом выговорил Володя и вдруг, решительно махнув рукой, мол, была не была, стал спускаться на скалы, даже не обвязавшись веревкой.

— Куда? Назад! — раздался грозный окрик Петровича.

Бухая огромными рыбачьими сапожищами, потный, встревоженный, он подбежал к нам.

— Что случилось?

Мы кое-как объяснили.

— Те-о-ма! — закричали мы все трое.

— Чего голосите, черти? — неожиданно раздался его голос совсем рядом, из-за выступа скалы. — Выбрали веревку, обормоты, верблюды необученные. Хоть на пузе поднимайся наверх.

Мы с радостью слушали сердитую ругань Темы. А вот показался и он, с корзиной яиц, живой и невредимый.

Петрович облегченно вытер выступивший на лице пот.

Тема был здорово разозлен и, видимо, хотел по-свойски поговорить с нами, но, увидев яростные глаза Петровича, мигом остыл.

— Почему без веревки гулял милый мальчик? — зловеще тихо спросил его бригадир.

— Мешает она там. За скалы цепляется. Камни сверху сыплются, — неуверенно оправдывался Тема.

— Мешает?! — взорвался Петрович. — А ну марш в палатку, помогай картошку чистить. Там тебе никто не будет мешать.

— Ну что ты, Петрович! — пустил в ход подхалимскую улыбку Тема. — С кем и чего не бывает в первый раз! Я больше не буду отвязываться.

Но всегда покладистый добродушный Петрович так посмотрел на него, так затряс бородой, что было видно: на этот раз спорить с им бесполезно. Тема покорно поплелся к палатке.

Следующим на скалы пошел я.

В начале было страшновато. Высота пугала, сковывала движения, но к высоте, оказывается, можно быстро привыкнуть. Скоро я убедился, что на скалах есть удобные карнизы и площадки, по которым передвигаться без помощи веревки гораздо удобнее. Она временами действительно мешала, цепляясь за выступы, обрушивала сверху камни, которые со свистом проносились мимо головы.

Я медленно передвигался по карнизам и складывал в корзину яйца. Кайры почти совсем не боялись меня и грозно кричали при моем приближении. Таких бесстрашных я бесцеремонно сталкивал с места.

Оказалось, что собирать яйца — дело азартное. Я увлекся и, стал терять осторожность. Добравшись до подходящей площадки, я освобождался от веревки. Яйца клал в карманы, в шапку, под рубашку, а потом возвращался и перекладывал свою добычу в корзину.

И вот при переходе с площадки на площадку я почувствовал, как плоские плитчатые камни под ногами зашевелились и осыпались вниз. Я повис на руках на сорокаметровой высоте. Словно током ударило по телу. «Все! Конец!» — обожгла мысль.

И сразу как будто стих гомон птичьего базара, зато явственно стал доноситься шум волн внизу подо мной. Пальцы крепко, до боли, вцепились в скалу, ноги судорожно искали твердую опору. Показалось, что и камни под руками начинают шевелиться. Я боялся сделать резкое движение, боялся глубока вздохнуть.

Но вот одна, а затем и другая нога почувствовали твердую опору. Медленно-медленно, осторожно переставляя руки и ноги, я добрался до своей надежной площадки, где была корзина и страховочный конец.

Сердце стучало часто и гулко. Да, действительно, прав Петрович: яйца собирать — не грибы собирать. «Ну теперь без страховочного конца — ни шагу!» — решил я.

Надо сказать, что впоследствии многие попадали в подобные переплеты, многие давали себе обещание быть осторожными, но проходил день-другой, пережитое забывалось, и опять ребята ходили по скалам без страховочного конца, в отсутствие Петровича, конечно.

В этот день все так увлеклись новой работой, что не обращали внимания на посыльных Ильиничны, она уже несколько раз звала обедать. Наконец она сама, запыхавшись от трудного подъема, пожаловала на базар и стала отчитывать Петровича.

— Ребята — ребята и есть, но ты-то, старый, почему их на обед не гонишь?

А мы и забыли про обед. До обеда ли тут, когда пере нами находились такие богатства. Да ведь им цены нет! Тысячи человек можно накормить в голодающем Архангельске. Мы, как скряги, добравшиеся до сокровищ, старались собрать как можно больше яиц...

Ильинична не зря поднималась приглашать на обед. Раскрасневшаяся, довольная, она с шутками-прибаутками щедро разливала густой вкусный суп с тушкой кайры на каждого едока. Затем были омлет, яйца вкрутую, сладкий чай. И все это без нормы, как в довоенное время: ешь, сколько влезет. Ильинична смотрела, как мы с аппетитом уплетаем приготовленные ею деликатесы, и радовалась:

— Ешьте, ешьте, ребята. Я сегодня прямо душу отвела — накормила людей как следует, а то надоело уж варить суп из семи круп. Кушайте, кушайте на здоровье, вы теперь — работники.

— Эх, если бы дома могли так поесть! — сказал кто-то.

Да, мы здесь можем есть, сколько хотим, а там — скудный карточный паек, постоянное сосущее чувство голода, неотвязная мысль об еде.

После обеда никто не стал засиживаться в палатке. Хотелось как можно больше собрать яиц, пока позволяет погода.

Петрович смилостивился над Темой, и мы с ним вдвоем страховали Володю Ермолина.

Четверо ребят то и дело относили корзину с яйцами к палаткам. Там их укладывали вперемежку со стружками в длинные деревянные ящики «мощные мужики» — Арся Баков и Геня Перфильев.

Работали мы долго, с азартом, и только тогда кончили, когда довольный Петрович громогласно объявил:

— Шабаш на сегодня! Пойдемте отдыхать. Молодцы, хорошо поработали, чижики-зяблики.

Возвращаясь к палатке, ребята делились впечатлениями.

— Я подхожу, а она растопорщилась, крыльями машет, кричит. Ну, думаю, сейчас глаз выклюнет...

— Хуже всего плитчатые, слоистые участки, там ненадежный камень...

— За веревкой смотреть и смотреть надо, когда передвигаешься, а то такой камушек сверху может прилететь — не возрадуешься...

За день, конечно, все устали, ползая по скалам, но что там усталость, если так удачно прошел первый рабочий день!

После сытного ужина вся бригада укладывала и перекладывала яйца — проверяли, нет ли запаренных, клали яйца в ведро с водой, если яйцо всплывало, значит, запаренное.

— Ребята, пошли в гости во вторую бригаду, посмотрим, как они потрудились, — предложил кто-то.

Палатка второй бригады была метрах в ста от нас. Мы толпой двинулись к соседям. Там тоже занимались укладкой яиц. Мы ревниво присматривались: больше или меньше собрали соседи? Похоже, не меньше, но, кажется, и не больше.

— Что, дорогие соседушки, с ревизией пришли? А может, яичек мало собрали? Может, подбросить сотенки две на бедность? — шутил румяный, улыбающийся бригадир Яков.

И тут пришла очередь пошутить Теме Кривополенову.

— Послушай, Яков, в каком месте вы собирали яйца? — просил Тема, незаметно подмигивая нам.

— А что, разве не видел, не знаешь?

— Видеть-то я видел, но там, говорят, нельзя собирать.

— Это еще почему? — удивился Яков.

— Запаренные там все яйца. С цыпляточками.

— Брось травить! — забеспокоился бригадир второй бригады. — Мы проверяли.

— Значит, плохо проверяли.

Тут Тема подошел к ящику, взял яйцо, разбил его и бросил в море. Яйцо было запаренное. Вслед за ним он разбил и выбросил второе яйцо, третье, четвертое...

Румянец как-то сразу сошел с лица Яши-бригадира. Он бросился к ящику, поспешно одно за другим разбил три яйца. Они были свежие. А вокруг уже, довольные розыгрышем, хохотали ребята. Они-то знали, что у Темы в рукаве было четыре бракованных, запаренных яйца.

Яша, поняв в чем дело, хохотал громче всех.

Я разыскал Борю Меньшикова. Он, чем-то недовольный, полоскал белье в небольшом заливчике.

— Ты отчего такой хмурый, Борька? Всем весело, а у тебя кислая физиономия.

Боря отжал белье и рассказал про постигшую его неудачу. Он лазал по скалам, а так как постоянно носить с собой корзинку очень неудобно, то он клал яйца в рубашку под ремень, в карманы, в шапку, а потом уж укладывал в общую кучу. И вот при переходе по узкому карнизу волей-неволей пришлось крепко прижаться к скале. Яйца разбились, потекли, залили рубашку и брюки. Ребятам что? Ребятам один смех, а каково ему отстирываться! Я посочувствовал Боре и в свою очереди по секрету рассказал, как чуть не загремел со скалы...

Было уже около полуночи. Солнце низко опустилось к горизонту. Мы знали, что здесь в это время оно совсем не заходит — стоит сплошной полярный день. Спать никому не хотелось. Петрович и Яша с трудом заставили нас разойтись по палаткам. Но и здесь ребята продолжали разговаривать, шутить, смеяться, пока рассерженный Петрович не пообещал оставить завтра в палатке неугомонных. Наверное, в эту ночи всем, как и мне, снились скалы, шумный птичий базар, огромное бескрайнее море.
7

Назавтра был такой же ясный солнечный день. Петрович выдал всем спецодежду — брезентовые куртки и брюки. Новая одежда топорщилась, шуршала при ходьбе, рукава и брюки кое-кому пришлось подвернуть, но все были довольнёхоньки: теперь мы походили на настоящих поморов. Только «мощным мужикам» никак не могли подобрать спецодежду по росту — все было для них велико. Они приуныли, но сердобольная Ильинична пообещала им подогнать «обмундирование».

В этой одежде даже жарко становилось, когда мы ползали по скалам. А рядом так маняще, так зовуще поблескивало море!

В обед несколько ребят решили искупаться. В шлюпку сели Толя Гулышев, Геня Сабинин, Петя Окулов, Тема Кривополенов и Арся Баков. Арся должен был подогнать шлюпку обратно, когда ребята прыгнут в воду.

Отгребли на несколько метров от берега, встали вдоль борта. На корме Арся считал:

— Раз! Два! Три!

Четверо дружно прыгнули в воду так, что шлюпка чуть не перевернулась, а пятый, Петя Окулов, в последний момент стряхнул, остался в шлюпке, но потерял равновесие: заплясал на месте, замахал руками... и спиной плашмя плюхнулся в воду. Все пятеро хорошо умели плавать, но тут они судорожно, по-собачьи, забили руками и ногами. Петя завертелся на месте и полез обратно в шлюпку.

— Что делаешь? Что делаешь? Опрокинешь! — вопил Арся Баков.

Первым с очумелым лицом до берега добрался Геня Сабинин.

— Ну как водичка? — спросили его.

— Не говорите лучше! — стучал зубами Геня. — Как будто в кипяток нырнул. Прямо так и обожгло.

После этого никто не решался купаться в море.

В этот же день произошел случай, который взволновал всех.

Валя Копытов собирал яйца на скалах, а наверху его страховали Ваня Чесноков и Боря Зайцев. Валя долго не подавал сигналов, и его хранители, пригретые солнцем, спокойно уснули.

А Валя в это время находился в довольно опасном месте — без веревки оттуда выбраться было почти невозможно. Он дернул два раза, дал сигнал поднимать, но веревка мягко скользнула сверху и упала на каменную площадку к его ногам.

Валя кричал до хрипоты, взывая к товарищам, а те в это время продолжали спокойно спать. Их разбудил вездесущий Петрович. Гневу его не было предела. Он сам опоясался веревкой и полез вниз с запасным страховочным концом. Валя благополучно выбрался. Вечером было назначено общее собрание бригады. Петрович сидел молча, теребил бороду, давал возможность высказаться самим ребятам.

— Это же все равно, что солдату заснуть на посту! — возмущался Геня Сабинин. — Это же измена товариществу, предательство! Чеснокову и Зайцеву доверили жизнь человека, а им наплевать на него. Да кто же после этого будет работать с такими напарниками?

— Жаль, что нет возможности, а то бы отправить таких работников домой, к маменьке. Они же знали, куда ехали. Не греть живот на солнышке, а работать, — высказался Толя Гулышев.

Выступали и другие. Все возмущались. Арся Баков даже внес предложение слегка поколотить провинившихся.

На Чеснокова и Зайцева жалко было смотреть. Они сидели с покрасневшими лицами, не смели поднять глаза.

Последним высказался Петрович.

— Сегодняшний случай — урок для всех. В нашей работе товарищеская помощь, товарищеская выручка — первое дело. Крепко провинились Боря и Ваня, но наказывать мы их не будем — сами должны понять. От работы на скалах я их пока отстраняю. А дальше видно будет.

После этого случая они стали самыми, дисциплинированными, всегда старались помочь товарищам...

Пошли дни за днями, заполненные нелегкой опасной работой на скалах. Все бывало, и душа уходила в пятки, но все понимали, какой ценный продукт для голодающего Архангельска эти птичьи яйца, и работали с жадностью, никого не надо было упрашивать, а погода благоприятствовала. Количество заполненных ящиков все росло. И это очень радовало нас.

Каждый вечер представители нашей бригады наведывались в палатку соседей, а те в свою очередь приходили к нам. Так возникло неофициальное соревнование: кто больше соберет.

Петрович любил повторять:

— Наша бригада третья по счету, но должна быть первой по работе.

Вся бригада добивалась этого.

Свободное от работы время, которого у нас оставалось не так уж много, каждый проводил по-своему.

Сережа Колтовой, мастер на все руки, вырезал из дерева шахматные фигурки. Он расчертил фанерную доску и стал записывать участников шахматного турнира. Желающих нашлось много. Но вот беда: был всего один набор шахмат Нетерпеливые болельщики толпились около играющих, давали советы, подсказывали, некоторые, особенно азартные, даже хватались за фигуры, чтобы сделать ход вместо играющих. Те нервничали, ругались, но на болельщиков это не действовало.

У кого-то нашлось домино. По вечерам стол трещал от стука костяшек, благо, он был добротно сколочен.

Мы любили читать книги, но их у нас было мало. Володя Ермолин раздал весь свой запас книг, которые привез в чемодане. За интересными книгами устанавливали очередь.

Геня Перфильев, Арся Баков, Ваня Чесноков и другие ребята помладше каким-то образом наловчились ловить полярных мышей — пеструшек. Они делали для них специальные ящички, кормили и ухаживали за своими «мышатами». Но однажды какой-то шутник в отсутствие Ильиничны привязал пеструшку к ее кровати и подложил под одеяло (Ильинична спала в углу палатки за ширмой из простыней).

Что потом было!.. На визг прибежали ребята из второй бригады. Ильинична, завернувшись в простыню, выскочила из-за ширмы и вся дрожала.

Виновника установить не удалось. После этого Петрович запретил держать пеструшек в палатке, а Ильинична два дня на всех дулась и ни с кем не разговаривала.

Саня Потапов и Петя Окулов попытались было наладить карточную игру, но Петрович решительно запретил даже в «простого дурака» играть.

— Начнете с «дурака», а кончите «очком». Видывал я, люди последнюю рубашку с себя проигрывали, — рассуждал он.

Картежники нашли себе убежище где-то за камнями, однако Петрович застал их и там, конфисковал карты и строго отчитал при всех.

— Дай, Петрович, поиграть, ведь все равно на острове никакое начальство не увидит, — попробовал было уговорить бригадира Саня Потапов, но Петрович строго осадил его:

— А ты, выходит, только начальства стесняешься? Может, и работать сюда ты только для начальства приехал?

Мне хорошо запомнилась футбольная встреча между бригадами. Затеял ее, конечно же, наш заядлый футболист Толя Гулышев.

День и час игры были назначены заранее. Команды готовились, тренировались. Мячом служил свернутый и крепко перевязанный кусок брезента.

Состав нашей команды обсуждался горячо, с криками, шумом. Каждый предлагал свой вариант. Младшие ребята были уже готовы за грудки схватиться. Сошлись на составе, предложенном Толей. В футболе он был признанный авторитет.

«И вот нашли большое поле». Правда, оно было маловато для футбольного, покрыто крупной галькой и имело наклон в сторону моря, но где же было искать лучшее?

Футбольные ворота обозначили два пустых ящика из-под консервов. У нас в воротах стоял один из «мощных мужиков» — Геня Перфильев, как всегда, спокойный, солидный, деловитый. В команде второй бригады вратарем был Боря Меньшиков, подпрыгивающий на месте от возбуждения. Судил встречу Геня Сабинин. Он недавно ушиб ногу о камень и ходил прихрамывая. Не сомневаясь в его честности и справедливости, Геню единогласно избрали обе команды. Не было, правда, свистка, но Геня так умел свистеть с помощью двух пальцев, что хоть уши затыкай. Для почетных болельщиков — Петровича, Яши и Ильиничны мы поставили пустые ящики, остальные зрители стояли.

Играли ребята азартно. Места было мало, и порой игроки сбивались в такую плотную кучу, что даже лихой свист судьи с трудом заставлял их разойтись по местам. Толя Гулышев выделялся из всех: он умел обойти двух, а то и, трех защитников, а те продолжали пинать ногами пустое место. Счет был 1 : 0, а потом 3 : 0 в пользу нашей команды.

Борю Меньшикова заменили в воротах, но и это не помогло.

Болельщики кричали и свистели, Ильинична охала и ахала. Петрович, встав с ящика, покрякивал и приседал на своих длинных ногах, а бригадир Яша при счете 4 : 0 не выдержал и сам ринулся в гущу футбольной схватки. Тут уж возмутился Петрович, он ворвался на поле, ухватил бригадира за полу брезентовой куртки и поволок его, упирающегося, за собой, как на буксире.

— Ребята играют, а ты не встревай! — кипятился Петрович.

Судья Геня, забыв о своих обязанностях, хохотал, Ильинична, прямо-таки изнемогала от смеха. От души смеялись все ребята.

Игра закончилась со счетом 5 : 0 в нашу пользу.

Долго после этого Ильинична со смехом вспоминала:

— Петрович-то, Петрович-то наш! Выбежал как молодой. Как коршун налетел на Яшу. Я думала — заклюет!

Петрович только смущенно хмыкал.

Я часто уходил в скалы. Там у меня было любимое местечко, со всех сторон защищенное от ветра. Здесь даже было что-то вроде грубого каменного кресла. На этой высоте, откуда были видны только море и небо, мне казалось, что у меня вырастают крылья, хотелось лететь вслед за чайками, хотелось петь, кричать от восторга. Я и пел до хрипоты все известные мне песни. А иногда здесь было хорошо вспоминать маму родных, далекий Архангельск...

В первые же дни жизни на острове — за работой, за нехитрыми играми и забавами, — мы ближе познакомились друг с другом, подружились. Даже Саня Потапов и Петя Окулов стали вести себя скромнее, не задирали носы перед младшими.

Вечерами перед сном, лежа в постелях, мы долго разговаривали, вспоминали довоенное время, рассказывали о себе. Эти вечерние беседы еще больше сближали нас, заставляли внимательнее относиться друг к другу. Бригада становилась как бы одной семьей.

Интересные вещи узнавал я о своих товарищах.

Володя Ермолин, оказывается, три года жил в Лондоне: его отец работал там торговым представителем (так вот откуда его заграничная одежда!). Володя умел свободно читать и говорить по-английски. Среди нас были ребята, изучавшие в школе английский язык. Они решили проэкзаменовать Володю, но он так часто и бойко затараторил, что никто ничего не понял, поэтому все решили, что он знает язык в совершенстве.

Сергей Колтовой родился в поморском селе Патракеевке, в котором почти все мужчины — моряки. Сам Сергей уже несколько раз ходил с отцом в море на рыболовном сейнере и единственный среди нас, «салаг», мог считаться заправским «мореманом». У него не было сомнений в выборе профессии: «Буду моряком, — говорил он, — а как же иначе? Это у нас — традиция!»

У Темы Кривополенова отец погиб еще во время войны с белофиннами, а недавно на фронте погиб старший брат. Тема бросил учебу, чтобы помогать больной матери. Он уже написал несколько заявлений в военкомат, просил взять добровольцем, но получил отказы.

Почти у всех ребят были на фронте отцы или братья, на некоторых из них уже пришли «похоронки».

Старшие ребята, кому исполнилось семнадцать лет, должны были осенью призываться в Армию. Мы, младшие, завидовали им.
8

Был разгар полярного лета. Солнце не сходило с неба, и мы бы, наверное, перепутали день с ночью, если бы не огромные, с несколькими крышками карманные часы бригадира.

Недели через две сбор яиц пришлось прекратить: часто стали попадаться запаренные. Петрович стал комплектовать группы для промысла кайры. В одну группу он включил тех, кто хорошо умел стрелять, в другую — умеющих грести, и плавать, в третью — самых молодых, четырнадцатилетних. Они должны были «шкерить» кайру и засаливать ее в специальных чанах из брезента.

Тема Кривополенов, Володя Ермолин и я попали в одну шлюпочную команду. В нашей же группе оказались Толя Гулышев и Петя Окулов. Они должны были стрелять по кайрам со скал. Наше дело было подбирать ее с моря в шлюпку.

Нам, «промышленникам», выдали огромные рыбацкие сапоги. На ходу сапоги хлябали, но все мы страшно гордились ими. По общему мнению, они придавали нам вид заправских поморов. Мы ходили, бухая новыми сапогами, по гальке, и, казалось, сразу стали солиднее.

Петрович был верен себе. Прежде чем отправить нас на промысел, он прочитал целую лекцию о правилах безопасности.

Толя и Петя повесили на плечи малокалиберные винтовки, засунули, в карманы пачки с патронами и направились в западную сторону острова.

Им-то что: поднялись наверх, прошли с полкилометра — и уже на месте; а нам надо было обогнуть половину острова, а это не так-то просто при свежем ветре и волне.

Тема сидел на корме и правил, а мы с Володей гребли. Нам, конечно, много раз приходилось грести в шлюпке на Двине, но здесь это оказалось гораздо сложнее, чем на реке.

Море почти никогда не бывает спокойным, всегда дышит, волнуется. Иной раз хочешь загребнуть, а волна опустится захватишь веслами воздух и летишь с банки.

Все же постепенно мы приноровились и друг к другу, и к волне, стали грести дружно, хотя и порядком вымотались, пока добрались до наших стрелков. Те уже дожидались, удобно устроившись на площадках скал.

Как негромкие хлопки, прозвучали первые выстрелы. Первые кайры стали падать с выступов окал...

Все больше и больше спинок кайр стало чернеть на море. Мы подгребали к ним, подбирали в шлюпку.

— Правая табань... греби прямо... левая табань... оба назад... — командовал на корме Тема. Он уже давно предлагал подменить кого-нибудь из нас на веслах, но мы самолюбива отказывались, скрывая нарастающую усталость.

Время от времени под шлюпкой в глубине проносились какие-то тени. Это, взмахивая крыльями, ныряли кайры.

Когда лодка почти уже наполнилась, мы заметили, что много тушек скопилось у берега, почти на границе прибоя. Стали осторожно подгребать, и тут шлюпку мягко подхватила волна и посадила на большой плоский камень. Шлюпка накренилась, волны стали бить ее о камень, грозили перевернуть. Хочешь не хочешь, пришлось прыгать в воду, стаскивать шлюпку. Холодная вода обжигала. Камень был весь покрыт какими-то водорослями, ноги скользили по ним. Волны набегали одна за другой. Больше всего мы боялись за шлюпку: у нас она в бригаде была одна. Что будем делать, если погубим ее? Об этом даже и подумать было страшно.

Мы падали, поднимались, снова падали, а волны, перекатываясь через наши головы, били шлюпку днищем о камень. Сверху что-то кричали Толя и Петя. Но чем они могли нам помочь?

С великим трудом нам все-таки удалось стащить шлюпку с камня. Мы отгребли в безопасное место и первым делом стали выливать воду из рыбацких сапог (ох, уж эти сапоги, они чуть не утопили нас!), и тут только увидели, что Володя Ермолин — босой.

— И сам не заметил, как сползли с ног! — сокрушался он. — Попадет теперь от Петровича.

Мы посочувствовали Володе, но жалеть о сапогах было некогда. Нас била дрожь. Обратно гребли изо всех сил — согревались. Груженая шлюпка шла тяжело, и мы совсем выдохлись, когда добрались до палатки. Там ребята принялись выбрасывать на берег добытую птицу, а Петрович сразу же заставил нас переодеться в сухое белье, дал выпить обжигающе горячего крепкого чая. О сапогах он и слова не сказал.

Ильинична хлопотала около нас, наливала суп, накладывала пшенную кашу, а нам было не до обеда. Мы сразу полезли в постели, но и там еще не сразу удалось согреться.

По счастью, шлюпка не получила никаких повреждений, и сразу же после нас на промысел вышла вторая смена: стрелки Саша Потапов и Володя Дергач, гребцы Володя Попов, Геня Сабинин и Сергей Колтовой. Через несколько часов они вернулись измученные и уставшие еще больше нас.

Когда ребята возвращались с промысла, подул сильный восточный ветер, и шлюпку стало относить в открытое море, а там ищи-свищи маленькую шлюпку, как иголку в стогу сена! Ребята понимали это и подналегли на весла. И все-таки шлюпка почти не двигалась с места. Около полутора часов бились ребята, пока не зашли на восточную сторону острова.

Нелегко давалась добыча кайры. Поочередно работало три смены. Каждая возвращалась донельзя уставшая, иззябшая от «купаний» в морской воде. Но, удивительное дело, никто из ребят ни разу не болел, наоборот, благодаря хорошему питанию, свежему морскому воздуху все заметно поправились: лица округлились, зарумянились, чаще стали слышны шутки, смех. Младшие ребята пользовались случаем побаловаться, повозиться, как в школе на большой перемене, лишь грозные окрики Петровича заставляли их вспоминать о работе. Только у гребцов, которым частенько-таки приходилось попадать в полосу прибоя и «булькаться» в холодной воде, стала появляться по ночам ноющая, похожая на зубную, боль в ногах. Ох уж эта боль! Она не давала уснуть, но даже и во сне ребята стонали, беспокойно ворочались. (После приезда в Архангельск эти боли сразу же прекратились)...

Около самой палатки дружно работали «шкерщики». Старшим у них был официально назначен «мощный мужик» — Арся Баков. Он гордился назначением и частенько покрикивал на свою шумливую беспокойную команду. Даже его лучшему другу Гене Перфильеву доставалось от усердия «старшого».

Ребята снимали с птиц шкурку, на которой изнутри, был слой сала в палец толщиной, вынимали внутренности, промывали тушки и укладывали их в брезентовый чан с крепким тузлуком, раствором поваренной соли.

Работа была не тяжелая, но грязная, утомительная, однообразная. Отдыхать «шкерщикам» приходилось мало: только разделаются с грузом одной смены, глядишь, подваливает следующая шлюпка.

Нелегко приходилось и стрелкам. Каково им было часами стоять или сидеть почти без движения на одном месте, особенно в холодные, ветренные дни! Безо всякой страховки перебирались стрелки с места на место по узким карнизам почти отвесных скал. Да что говорить! Не каждый из гребцов согласился бы пойти на скалы с малокалиберной винтовкой.

Однажды мы здорово разозлились на Петю Окулова.

Мы нагрузили полную шлюпку битой птицы, волны, вот-вот были готовы залить ее... А стрелки продолжали стрелять. У берега, у линии, прибоя, чернели более двух десятков спинок кайр; мы не решались их подбирать. На наши крики о прекращении стрельбы Толя и Петя не обращали внимания: не слышали, или вошли в азарт.

— Вот черти! — возмущался Тема. — Шлюпка полна, всю битую птицу в море унесет.

Мы погребли к дому. Стрелки наверху всполошились, замахали руками. Они что-то кричали, но из-за ветра ничего не было слышно.

Петя вдруг вскинул винтовку. Пуля ударилась о воду и, отрикошетив, прожужжала над нами. За ней другая, третья... Одна, сплющенная, еще теплая, ударилась Володе Ермолину в шапку.

— Что он делает, гад! Он же подстрелит кого-нибудь из нас! — закричал Тема.

— Вернуться хочет заставить, забрать оставшуюся птицу, — догадался Володя. — А шлюпка и так полнехонька.

Мы видели, как Толя Гулышев добрался до Петьки и вырвал у него винтовку.

«Ну, Петька! Ну держись теперь, Булка чертова! Чего еще выдумал: как по кайре, по людям стрелять!» — всю дорогу возмущались мы.

Пригребли к палаткам и, как только выскочили на берег, первым же делом отозвали Петьку в сторону.

— Тебя, наверно, давно уж дома не лупили? — с ничего хорошего не обещавшим спокойствием в голосе спросил Тема. — Или ты кайру с нами перепутал?

— Да я же не по вам... Я же рядом... Я думал, вы филоните, не хотите подбирать птицу.

— Дать ему хорошенько по шее! — горячился обычно сдержанный Володя Ермолин.

— Не трогайте юношу, — подошел к нам Толя Гулышев. — Он уже имел приятный разговор со мной. Он уже раскаивается. Он больше не будет.

О том, что «разговор» состоялся, свидетельствовал свежий синяк под левым глазом Булки.

Булка зло, исподлобья, взглянул на Толю, но благоразумно промолчал. Чувствовалось, что он не скоро забудет и простит этот синяк.

Но получилось иначе. Через два дня он смотрел на Толю как на лучшего друга и спасителя...

Мы с моря видели, как они шли поверху и стали спускаться к скалам: Петя шел впереди, Толя сзади. Вдруг из-под ног Пети стал оползать вниз каменистый грунт. Он быстро лег плашмя и, широко раскинув руки и ноги, стал карабкаться вверх, но — бесполезно. Он медленно сползал все ниже и ниже — к сорокаметровому обрыву, на дне которого виднелись зубья камней.

Мы в шлюпке похолодели от страха, Володя Ермолин закрыл глаза: вот-вот мы будем очевидцами страшного, непоправимого...

И тут не растерялся Толя. Он тоже лег плашмя и протянул Пете приклад винтовки.

«Что он делает? Ведь сейчас они полетят оба! Петя потянет его за собой», — встревожились мы, затаили дыхание...

Какими долгими показались эти секунды. И все-таки Толе удалось вытянуть наверх Петьку Окулова.

Мы сидели, уронив весла: не было сил грести после пережитого. И, только оказавшись в полосе прибоя, принялись дружно отгребать от опасного места...

Позже Петька, все еще бледный, пожал при нас руку Толе.

— Я твой должник, Толян. Теперь ты мне — друг навечно.

— О, как торжественно! — фыркнув, отмахнулся Толя. — Да если бы со мной случилось такое, разве ты бы не помог?

— Не знаю, — немного подумав, честно ответил Петька. — Может быть, и струсил бы, кто его знает...

Толя взял со всех слово, что никто не проболтается об этом случае: узнает Петрович — беда, очень не любил он такие истории.

Булка после этого разве что не молился на Толю. И характер его изменился: он перестал хорохориться, задирать младших ребят...

Как-то раз Петрович побывал во второй бригаде и пришел хмурый, расстроенный. Мы знали причину: вторая бригада больше добыла кайры. Хотя и ненамного, но соседи обошли нас.

— Обскакали нас, чижики-зяблики, — ворчал Петрович. — Прихожу сегодня во вторую, а Яша-салажонок шутки шутить со мной вздумал, насмехаться стал над стариком.

Видно было, что Петрович не на шутку обеспокоен. Он стал рассеянный, все думал о чем-то. И придумал. Сразу стал веселее.

Хитроумный Петрович, прирожденный рыбак, решил промышлять кайру... сетями. Для выполнения своего замысла он облюбовал небольшую подковообразную бухту с высокими скалистыми берегами. Кайры там было видимо-невидимо. У выхода из бухты он решил протянуть в воздухе широкую рыболовецкую сеть, закрепив концы ее на скалах.

Мы с азартом помогали, любопытствуя, что получится из интересной затеи бригадира, а он, возбужденный, как мальчишка, нетерпеливо подгонял, поторапливал.

И вот приготовления закончились. Петрович на шлюпке вышел на середину бухты. За спиной у него было двухствольное охотничье ружье. Мы еще ни разу не стреляли из него, боялись спугнуть птиц, но сейчас это ружье должно было сыграть важную роль в осуществлении плана Петровича.

Неторопливо приложив приклад к плечу, бригадир направил стволы в небо и выстрелил.

Что тут случилось! Весь базар снялся с места, сразу потемнело, словно черная туча покрыла небо, но через мгновение туча унеслась в море. Разорванная в клочья сеть одним концом лежала в воде, в ней бились кайры, но совсем немного — десятка два-три.

А посередине бухты, в шлюпке, неистовствовал Петрович. Он приплясывал на месте, рискуя упасть в воду, тряс бородой и посылал вслед птицам такие проклятья, каких мы не слыхали ни разу. Брезентовая роба его казалась перекрашенной: он был весь с ног до головы покрыт птичьим пометом. Мы не могли удержаться и, укрывшись за камнями, смеялись до боли в животе.

Петрович между тем снял куртку и со злостью швырнул ее в шлюпку, туда же полетела и зюйдвестка. Обмыв в море брюки и бахилы, он с подозрением посмотрел на нас, не насмехаемся ли мы над ним, и строго предупредил:

— Об этом — ни слова. Не только надо мной, старым дураком, над всей бригадой станут соседи смеяться.

Мы молчали. Но долго еще, стоило только кому-нибудь из нас вспомнить приплясывающего в шлюпке Петровича, мы фыркали от смеха.
9

Большой радостью, настоящим праздником, для всех нас был приход «Авангарда». Судно встало на якорь метрах в пятидесяти от берега. В отвалившей шлюпке сидело несколько матросов, начальник экспедиции Грозников и девушка.

Первым на берег вышел Грозников.

— Здорово, робинзоны! — зычно поздоровался он.

Мы дружно, весело ответили ему.

— Почему же мы робинзоны? — полюбопытствовал кто-то.

— А как же! Ведь живете-то на необитаемом острове. Вот и выходит — самые настоящие робинзоны.

Вот это здорово! Мы как-то и не подумали, что живем на необитаемом острове.

Начальник экспедиции познакомил нас с девушкой, медицинской сестрой.

— Доктор Валя, — улыбнулся он.

Валя покраснела, но тут же напустила на себя строгость.

Начальник экспедиции всматривался в наши лица, отвечал на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, шутил.

— Как живешь, Ванюша? — обнял он за плечи Ваню Чеснокова. — Хорошо знаю твоего отца. Много лет с ним плавал.

— Каков он у тебя работник? — спросил Грозников у Петровича.

Ваня стоял ни жив ни мертв: а вдруг бригадир вспомнит, как он уснул на птичьем базаре...

— Орел парнишка, — улыбнулся Петрович.

Ваня перевел дух и с благодарностью посмотрел на бригадира.

— Ну а как поработали бригады?

— А вот посмотрите сами, — со скромной готовностью показал Петрович на чаны с кайрой и ящики с яйцами.

Начальник экспедиции спрятал довольную улыбку в густых черных с проседью усах.

Потом обе бригады собрались в нашей палатке. Всех интересовали последние известия с фронтов. Они были неутешительны. Немцы опять рвались вперед, захватывая города, населенные пункты.

Когда их погонят с родной земли? А в том, что скоро погонят, никто не сомневался. Мы тогда не могли знать, что война продлится еще почти три года, что наши товарищи, ребята 1925 и 1926 годов рождения, уйдут на фронт и многие из них погибнут в борьбе с фашистами.

Грозников объяснил, что побережье Новой Земли входит в зону военных действий. Сюда залетают фашистские самолеты, на море пиратствуют подводные лодки. Недавно одна из них потопила транспорт «Крестьянин», возвращавшийся в Архангельск. Начальник экспедиции разговаривал со спасшимися членами команды и с их слов рассказал, как это было.

После сильнейшего взрыва судно стало быстро погружаться. Без паники люди успели сесть в спасательный вельбот, отойти от тонущего «Крестьянина».

Как только судно погрузилось, из глубины моря стала всплывать черная туша немецкой подводной лодки. На палубу вышли трое. Один из них приказал шлюпке подойти. Моряки не торопились: капитан незаметно уничтожал судовые документы.

— Чем было гружено судно? — прозвучал вопрос.

— Шли под балластом, — ответил капитан «Крестьянина».

— Зря потратили торпеду, — проворчал немец.

Потом фашисты стали совещаться между собой, решая судьбу терпящих бедствие (один из наших моряков знал немецкий язык).

— Утопить? — советовались на лодке.

— И так подохнут! К вечеру разыграется шторм, — решил командир подводной лодки...

Через несколько суток наши моряки с трудом добрались до берега...

— Фашисты злобствуют, зверствуют, рвутся на наши земли, — говорил Грозников, — но против них встал весь советский народ. Вы здесь своим трудом тоже помогаете фронту. Знаем, работа ваша тяжелая, опасная, но ведь и время-то тяжелое — военное, иначе не послали бы вас, школьников, на полярный остров. Можете считать, что вы тоже воюете. Каждое яйцо, каждая кайра, добытая для жителей нашего города, — ваш вклад в общее дело.

От имени бригад выступил наш Петрович. Речь его была предельно краткой.

— Я думаю, товарищ Грозников, прения нам открывать ни к чему. Ребята все понимают. Уговаривать их не надо. Работали молодцами — так и будем работать. Правильно, чижики-зяблики?

— Правильно!

— Верно!

— Ура — Петровичу! — кричали мы и дружно хлопали нашему бригадиру.

— На этом и закончим собрание, — заключил Грозников и пошел вместе с бригадирами осматривать наше хозяйство.

Матросы с «Авангарда» выгрузили из шлюпки мешки с хлебом и продуктами. Больше всего нас обрадовал свежий, вкусно пахнущий хлеб, испеченный в Малых Кармакулах.

«Доктор» Валя тоже не сидела без дела. Она дотошно осматривала все, вплоть до супового бачка.

— Больные имеются? Есть жалобы на здоровье? — спрашивала она.

Первым со страдальческим видом подошел к ней Тема Кривополенов.

— Хвораю, доктор!

— На что жалуетесь? — строго спросила Валя.

— На аппетит жалуюсь, — хныкал Тема, — совсем не стало аппетита — пропал начисто: меньше двух буханок хлеба за один присест организм не принимает.

Валя краснела, не зная, сердиться или смеяться, а ребята улыбались, довольные розыгрышем.

Вслед за Темой подошел Петя Окулов.

— Что с вами? — Валя подозрительно смотрела на него

— Да не со мной, а с соседом моим по койке, — указал он на безмятежно игравшего в шахматы Володю Попова. — Проверьте, пожалуйста, все ли у него в порядке с шариками и роликами: встанет утром и ну бегать вокруг палатки, руками машет, ногами дрыгает. Утренняя зарядка, говорит.

Валя растерянно хлопала глазами.

Но характер у нашего «доктора» оказался твердым, настойчивым. Это она в разгар промысла настояла на том, чтобы обе бригады отправились мыться в баню в Малые Кармакулы.

Там нам впервые пришлось увидеть немецкий самолет. Наша бригада блаженствовала в баньке. Поддавали, пару. Хлестались вениками из морской капусты, до красноты терли друг другу спины.

На полке Геня Сабинин и Сергей Колтовой с двух сторон с великим усердием охаживали вениками Володю Попова. Володя терпел и даже кряхтел от удовольствия.

В предбаннике возмущалась вторая бригада, она должна была мыться после нас. Дюжина кулаков стучала в дверь, десяток голосов взывал к нашей совести. И вдруг все стихло, а перед окном заплясали, запрыгали ребята.

— Самолет! Самолет летит!

Конечно, нам, городским жителям, самолет не в диковинку, но здесь, на Новой Земле, его появление было событием. Нас неудержимо потянуло на улицу, но «мощный мужик», рассудительный Геня Перфильев отговаривал:

— Не открывайте дверь. Это провокация. Знаем мы вторую бригаду. Только откроете — ворвутся, выкинут из бани.

И все же мы открыли и, как есть, голые, высыпали на улицу. Из-за высокой сопки с выключенными моторами планировал самолет. И вдруг спереди у него забился огонек, слух резанула пулеметная очередь. От деревянного створного знака, стоявшего рядом с банькой, полетела щепа. Оглушив включенными моторами, самолет пронесся над нами, на крыльях у него чернели кресты. Ребята бросились врассыпную. Мы, голые, тоже куда-то побежали, но резкий холодный ветер заставил вернуться в баню. Там спокойно мылся Геня Перфильев.

— Ну как? Встретили самолет? — поинтересовался он. — А я тут сидел, закрылся от второй бригады. Там ведь такой народ: и помыться не дадут — вытурят.

Одеваясь в предбаннике, ребята посмеивались, подшучивали друг над другом, но как-то не очень весело: мешало тревожное чувство близкой опасности.

— Арся-то, Арся — вот хитрован! Присел за бочку с водой, зажмурился и сидит, как в бомбоубежище.

— А Славка Барабанов, ведь такой тюлень неповоротливый, а как побежал — обогнал всех!

— Самый храбрый у нас Володя Ермолин. Он один с собой штаны прихватил. Подбежит, подбежит да и остановится — порточину натягивает.

— А Петрович-то, сразу видно — охотник! По самолету, как по утке, влет стрелял.

Петрович, все еще с невесть откуда взявшимся «винчестером» в руках, смущенно хмыкал, с беспокойством оглядывал нас.

— Ну хватит лясы точить! — оборвал он нас. — Слава богу, хоть все целы, никого не задело. Это, видно, какой-то заблудший самолет-разведчик пролетел.

Так, наверное, и было. Через несколько дней мы узнали, что становище Малые Кармакулы обстреляла и сожгла немецкая подводная лодка. Ребята из первой бригады — они промышляли на птичьем базаре напротив Малых Кармакул — видели, как это случилось.

Было около полуночи, но светило солнце. Море было тихое, спокойное, как будто отдыхало. На фоне бледно-голубого ясного неба четко выделялись вершины высоких сопок и скал, окружающих бухту. В становище спали.

Подводная лодка зашла в бухту на плаву. Там в то время находились два гидроплана полярной авиации. Первыми выстрелами фашисты подожгли самолеты. Те запылали как факелы. Летчики выскочили из избушек, хотели на шлюпке подойти к самолетам, но увидев, что это бесполезно, укрылись за камнями и стали стрелять по лодке, хотя и знали, что пули не достанут цели.

Немцы стреляли зажигательными снарядами, и скоро несколько жилых домов и склады были охвачены огнем.

Фашисты чувствовали себя уверенно, они курили, громко разговаривали, хохотали после каждого удачного выстрела. Чего им было бояться? Они же знали, что обстреливают мирное становище. По счастью, уцелела радиостанция: она стояла за скалой, и фашисты не заметили ее. Каково было нашим ребятам впервые видеть не книжных, а настоящих, живых фашистов, видеть, как они спокойно уничтожают мирное становище полярников! У наших товарищей невольно сжимались кулаки, слезы бессильной ярости выступали на глазах...

Вскоре мы узнали, что наши «охотники» потопили подводную лодку. Все радовались, всем хотелось верить, что это была именно та подводная лодка, которая потопила «Крестьянина» и сожгла Малые Кармакулы.
10

Не всегда на острове нам благоприятствовала погода. Случались затяжные яростные шторма. Море, ласковое и спокойное в тихую погоду, становилось во время шторма грозным, страшным в своей неукротимой силе. С вершины острова было видно, как до самого горизонта поднимаются огромные водяные холмы. Громадные волны яростно, без устали накатывались на береговые скалы. С оглушительным пушечным гулом ударялись они об их каменную грудь. Брызги долетали почти до вершины острова. Все море у скал было сплошь покрыто белой пеной.

В такую погоду нечего было и думать о выходе в море. И тогда на нашем маленьком острове сразу возникла проблема воды и дров. На Пуховом не было ни пресного источника, ни плавника. Воду и плавник мы привозили на шлюпках с Новой Земли.

В хорошую погоду это было даже приятным делом: кто откажется пройтись под парусом в погожий летний день? Но теперь к морю нельзя было и близко подойти. Оно угрожающе шумело почти у самой палатки. Хорошо, что далеко выходящая каменистая отмель укрощала волну.

Без дров мы еще кое-как обходились: сжигали пустые ящики, «лишние» доски от наших коек. А вот с водой было хуже, ее выдавали по скудной норме. Рядом с палаткой пенилась и бушевала безбрежная масса воды, но ее вид усиливал жажду.

Ребята облазили весь остров в поисках нерастаявшего снега. Сереже Колтовому посчастливилось найти в расселинах между скалами остатки прошлогоднего, спрессовавшегося, как лед, снега. Тайком от Петровича Сережу спустили, на веревке, он топором рубил снег и в ведре отправлял его наверх. Лазить по скалам при штормовом ветре было опасно. Петрович категорически запретил это делать, но ребята украдкой приносили Ильиничне ведра прошлогоднего снега. Она ворчала, грозила пожаловаться бригадиру, но от снега не отказывалась: надо же было готовить обед.

Заскучали ребята. А тут еще вынужденное, из-за шторма, безделье. Петрович поручал нам разные хозяйственные дела, но мы понимали, что он просто занимает нас, и работали без желания, с прохладцей.

И вот в это время стали что-то затевать наши комсомольцы. Геня Сабинин, Сергей Колтовой, Володя Попов, Толя Гулышев уходили в сторону от палатки, о чем-то совещались. Приглашали они и других ребят, говорили с ними.

— О чем вы там толкуете? — спросил я Толю Гулышева.

— Скоро узнаешь, — загадочно ответил он.

Петрович, видимо, тоже знал, в чем дело, но ничего не говорил нам.

Как же были удивлены мы, когда было объявлено, что после ужина состоится... выступление художественной самодеятельности!

Быстро собрались обе бригады в нашей палатке. Она теперь стала как бы клубом. Геня Сабинин, подтянутый, строго официальный, как настоящий конферансье, объявил:

— Начинаем выступление художественной самодеятельности третьей ударной, непромокаемой, невысыхаемой, непотопляемой бригады имени Петровича.

Ребята дружно зааплодировали.

— Первым номером нашей программы выступление поэта Володи Ермолина. Он прочитает свои, еще не известные миру стихи... Не надо оваций, — предостерегающе поднял руку Геня, — поэт стесняется, он еще не избалован славой.

— Перестань трепаться, — толкнул его локтем Володя и, откашлявшись, начал:

Тучи понависли, потемнели,

В скалы бьется, пенится волна,

Спинки кайр на море зачернели,

Шлюпка до краев уже полна.

Володя читал негромко, без декламации, но ведь он читал о нас, о нашей работе да к тому же собственное стихотворение — и все слушали с большим вниманием, дружно ему аплодировали.

Потом Володя Попов под гитару — аккомпанировал. Геня Сабинин — исполнил песенку «Барон фон дер Пшик». Он же лихо сплясал «цыганочку».

Геня Сабинин торжественно объявил:

— Выступает популярный исполнитель веселых песен с подпрыгиванием Тема Кривополенов.

На середину палатки с не очень-то свежим носовым платком в руках выскочил Тема и, приплясывая, стал петь частушки:

Арся Баков похудел,

Очень мало кушает:

По две кайры за день ест,

Петровича не слушает.

И когда он только успел придумать куплеты? Он и Яшу, бригадира, задел, и Ильиничну, и, перебрал доброю половину ребят.

Программа концерта была разнообразна. Геня Сабинин читал стихи Маяковского, Слава Барабанов рассказал, как дед Щукарь покупал на базаре лошадь. После него, зараженный общим весельем, решил выступить и Петрович. Он помялся немного:

— А вот со мной тоже приключилась история...

— Расскажи, Петрович! — закричали, захлопали ребята.

— Пришел я с моря домой в свою деревушку. Как положено, жена истопила баньку. «Ну, — думаю, — отведу душу парком да березовым веничком». Разделся в предбаннике, захожу. Только нагнулся фонарь «летучую мышь» зажечь, вдруг как свистанет меня кто-то сзади по мягкому месту, да таково-то хлестко! Света я не взвидел. Голышом до дому летел. Всех перепугал... Ну, потом, конечно, пришел в себя, схватил ружье — и к бане. «Что за нечистый дух, — думаю, — со мной такую нехорошую шутку сыграл?..» А что оказалось? Бочонок деревянный с водой в бане стоял, а на нем обруч лопнул. Вот им-то мне и присчиталось...

В заключение концерта Геня Сабинин предложил спеть хором песню «Священная война» и первый, вытянувшись, как по стойке «смирно», начал:

Вставай, страна огромная...

Обе бригады подхватили:

...Вставай на смертный бой...

Гневным, суровым, торжественным словам песни как будто аккомпанировало море, которое грозно шумело совсем рядом с палаткой. Песня звучала, как гимн, и лица под стать песне стали строже, суровее.

Концерт закончился, но ребята не расходились. Пели песни: и «Ермака», и «По военной дороге», и про танкистов...
11

Четыре дня нас мучила жажда, а на пятый шторм неожиданно стих. Засинело небо, неузнаваемо изменилось море, ласково заплескали волны.

— Хороша погодка! — говорил умывающийся на берегу Петрович. Его глаза, каждая морщина обветренного лица так и сияли. Ребята бодро выскакивали из палаток. Только Геня Перфильев, обычно спокойный, немногословный, а теперь расстроенный, злой, вовсю распекал своего друга Арсю Бакова, который с виноватым понурым видом стоял перед ним.

— Изобретатель! Кухтыль ты, как есть кухтыль! Что я теперь без штанов из-за тебя должен ходить?

Оказывается, Арся Баков придумал легкий способ стирки белья. Он на мелком месте подложил под большой камень рукав рубашки и часть брючины, чтобы все остальное свободно полоскалось в воде. Он решил, что волны лучше любой прачки выстирают ему одежду и уговорил сделать то же самое друга своего Геню Перфильева. Но прошел шторм — и не только рубашки и брюк, но даже и большого камня не оказалось на месте...

— Берите парус. Готовьте шлюпку. Грузите бочки, — командовал Петрович, помогая нам в сборах.

— Эх, бочка ты бочка! Жила у попа дочка... — балагурил он.

И вот уже надулся парус, шлюпка чуть накренилась набок, весело зажурчала вода. Лодка, мягко покачиваясь, прошла мимо хорошо знакомого теперь птичьего базара с его неумолкающим гомоном.

Мы идем к другому птичьему базару, что напротив нашего острова. Там в ложбине протекает ручей с удивительно чистой, холодной водой, а на берегу лежат груды сухого, как порох, плавника...

Выйдя на берег, мы в первую очередь приникаем к ручью и досыта пьем холодную, удивительно вкусную воду. На вершине скалы одиноко маячит деревянный крест. Кто и когда похоронен под ним? Мы поднимаемся на скалу. Надпись на кресте разобрать невозможно.

— Наверное, кто-то со скалы здесь упал, — предполагает Володя.

Мы молчим. Перед нами лежит тундра, пустынная, молчаливая, покрытая желтоватым мхом, чуть дальше без конца и края поднимаются холмы, высокие сопки, лишенные растительности. Дикое пустынное место. Как будто и не ступала здесь нога человека.

— Шарик, Шарик! Фью, фью, фью, — начинает вдруг подзывать кого-то Тема Кривополенов. Мы оборачиваемся и видим невдалеке небольшую юркую пушистую собачонку. Она на мгновение останавливается, а затем быстро скрывается за большим холмом. Мы не можем понять, откуда здесь могла появиться собака. Потом догадываемся, что это был песец.

Не такое уж веселое дело наполнять бочки водой. Шлюпку нельзя поставить близко к берегу: сядет на мель при отливе. Надо несчетное количество раз наполнить в ручье ведро и затем брести с ним к шлюпке по обжигающе холодной воде (в сапогах в море мы теперь не выходили: случись что, они могли бы, как гири, утянуть на дно).

Морская вода разъедает ссадины, от холода ноги деревенеют, теряют чувствительность. Согреться, отдохнуть нет времени: уж очень быстро покрывается серыми тучами небо.

Выливая воду в бочку, я увидел свое отражение в воде и глазам не поверил: неужели этот мордастый парень — я? Да, здорово мы все здесь поправились на ненормированном питании. Даже совестно становится, как подумаешь, что в Архангельске сейчас живут на полуголодном пайке.

По всему берегу грудами лежит плавник: бревна, доски, обломки ящиков — чего тут только нет! Все это приносит теплое течение, ответвление Гольфстрима. Говорят, что даже ветви пальм иногда приносит сюда это течение. Разбирая и складывая в шлюпку плавник, мы нашли деревянный буй. Когда потом мы раскололи его, то внутри обнаружили записку. Оказалось, что буй был сброшен экспедицией с «Малыгина» в начале тридцатых годов. Тех, кто найдет буй, просили уточнить координаты места находки и сообщить в институт океанографии. (Не знаю, сообщил ли кто о нашей находке). Мы поспешили заполнить шлюпку дровами и отошли, парус ставить не решились: ветер настолько окреп, что мог перевернуть шлюпку. Нас тревожила мысль, что он может отнести ее в сторону от Пухового и тогда.... В открытом море наша скорлупка беспомощна.

— Придется поработать, ребята, — нахмурившись, сказал Тема.

Мы это и без него понимали. Гребли изо всех сил. Тяжело груженная шлюпка глубоко зарывалась носом в разыгравшиеся волны, обдавая нас холодным ливнем брызг. Мы скоро промокли насквозь, но холода не чувствовали, напротив — нам было жарко. Волны проходили почти вровень с бортами, угрожая залить шлюпку. Вода в бочках плескалась и скоро захлюпала под ногами. Тема одной рукой держал рулевое весло, а другой пытался вычерпывать воду, но это ему плохо удавалось.

А ветер становился все злее, волны — выше. Мы понимали, что теперь все зависит только от нас самих: стоит зазеваться, поставить шлюпку бортом к волне — и... верный конец: в ледяной воде да еще при такой свистопляске волн долго не продержишься.

Тема, нахохлившись, сидел на корме, натравляя шлюпку навстречу волнам. И вдруг рулевое весло сухо треснуло. В руках у Темы остался короткий обломок. Потерявшая управление шлюпка стала разворачиваться бортом. Накатилась волна — и уровень воды в шлюпке сразу достиг наших щиколоток, а спереди уже накатывалась другая волна, может быть, последняя в нашем плавании. Мы с Володей на мгновение перестали грести...

— Весла! Греби правой, табань левой! — команда Темы быстро вывела нас из оцепенения. Тема выхватил из груды плавника доску и стал орудовать ею, как рулевым веслом. Шлюпка поднялась на гребень волны. Кажется, пронесло!

Остров Пуховый, такой желанный, теперь становился все ближе и, ближе, но удастся ли нам зацепиться за него?

— А ну, старики! — закричал Тема. — Выдайте все, что можете! Вперед до полного! Жми!

«Старики» жали так, что пот застилал глаза. Темка вдруг запел во все горло:

Эх, полным-полна моя коробочка,

Есть в ней ситец и парча...

Все-таки нам удалось зацепиться за южную оконечность острова!

Зашли в небольшую бухту, где волны были такие смирные, безобидные. Шлюпка ткнулась в береговую гальку, а мы всё сидели на своих местах, еще не веря спасению.

Подбежали ребята, за ними — запыхавшийся Петрович. Он что-то кричал, ругался, а у самого руки тряслись от волнения, и глаза светились радостью. Он помог нам выйти, из шлюпки, крепко хлопнул каждого по плечу и поощрительно поддал коленом под зад.

Вообще поездки за водой из-за частых капризов погоды не обходились без приключений.

Как-то поздно вечером к нам в палатку пришел встревоженный бригадир Яша. Он о чем-то поговорил с Петровичем, и тот стал быстро одеваться.

— А ну, чижики-зяблики, вставайте, кончайте ночевать! — забасил Петрович.

Ребята недовольно подняли, головы.

— Из второй бригады шлюпка не вернулась с Новой Земли.

— Эка беда! Не пропадут, не маленькие, — зевая, проговорил Арся Баков. — Ведь на море-то спокойно, полный штиль.

— Туман на море, — стал сердиться Петрович, — давно уже пора вернуться. Заплутались. Компаса-то нет. Черт знает куда уйдут! А вдруг завтра шторм?

Все оделись, вышли из палатки. Да, действительно, стоял такой густой, холодный туман, что в нескольких шагах нельзя было разглядеть человека. И откуда он только взялся этот туман? Ведь совсем недавно была ясная погода.

Петрович, Яша и Ильинична стали «вооружать» нас: кому чайник, кому кастрюлю, кому медный таз. Мы должны были разойтись по острову, бить в металлические предметы, кричать, чтобы услышали ребята на шлюпке...

Это была суматошная ночь! Мы, как привидения, бродили в тумане, били в медные тазы, кастрюли, кричали до хрипоты....

Только к утру туман рассеялся. А вскоре показалась и долгожданная шлюпка с ребятами из второй бригады.

«Где? Что? Как?» — обступили мы их с вопросами.

— А мы, как начал туман сгущаться, повернули обратно к берегу. Переночевали в промысловой избушке: отдохнули выспались, как дома.

И действительно, лица у них были свежие, румяные, довольные, а мы стояли перед ними иззябшие, невыспавшиеся, хмурые. Они и понять не могли, почему их встречают обе бригады, из-за чего такое беспокойство.

— Надавать бы вам по шее. Наделали переполоху, шалопуты несчастные! — высказался Петя Окулов. — Из-за вас обе бригады ночь не спали, голоса сорвали — как дураки, в кастрюли били, а они, видите ли, отдыхали.

Но винить ребят со шлюпки было нельзя. Они же правильно поступили — вернулись на берег. А то, кто знает, где бы теперь они находились? Ищи-свищи — море велико!
12

Где-то рядом шла война на море, тонули суда, гибли люди. Однажды мы заметили, что море вокруг Пухового все покрыто слоем нефти. Кайры, садясь на воду, пачкали свои белые грудки и становились похожими на обыкновенных ворон. Мы понимали, что потоплено судно, а может быть, разгромлен караван. Как-то на остров выбросило два мешка с мукой. Сверху мука подмокла, покрылась коркой, а внутри нисколько не испортилась. Однажды мы обнаружили на берегу надувную резиновую лодку и бочонок со спиртом, смешанным с эфиром. Было ясно: это тоже следы кораблекрушения. Позже мы узнали, что в то время фашисты хотели нарушить транспортные пути на северных морях. Для этого они посылали подводные лодки, военные корабли, в том числе рейдер дальнего действия — «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Были потоплены буксирные пароходы «Норд» и «Комсомолец» с баржами, транспорт «Крестьянин»; в неравном героическом бою с «Адмиралом Шеером» погиб легендарный «Александр Сибиряков»; в районе Канина фашисты пытались разгромить конвой РО-18.

Тревожно становилось на сердце у нас, но в то же время мы были горды, что рядом с подстерегающей нас опасностью делаем нужную и полезную работу. С этим чувством было легче переносить все трудности, которых на острове было предостаточно...

Однажды к нам на остров пожаловали гости. Мы обедали. Вдруг из-за ближнего мыска послышалось тарахтение доры. Все высыпали из палатки. Из доры вышли на берег незнакомые, шумные, подвыпившие люди. Говорили они на чужом языке. Один из них обнял опешившего Петровича и, целуя, уткнулся в его бороду. Потом незнакомцы принялись обнимать всех подряд, хлопали по плечам, широко улыбались.

— Англичане, — сообщил нам Володя Ермолин и стал бойко разговаривать с ними и переводить нам.

— Они шли из Англии. В пути их несколько раз атаковали подводные лодки, самолеты, много транспортов утопили. Они с затонувшего судна. Три дня болтались в море на шлюпке. Потом на берегу нашли небольшой склад с продуктами и одеждой, — ведь такие небольшие склады для моряков с погибших пароходов устроены по всему побережью.

Мы пригласили английских моряков в палатку. Ильинична подала на стол яйца, вареную кайру. Англичане достали бутылки, разлили вино по кружкам, предложили нам выпить. Мы отказались: молоды, мол, пить. Петрович поглядел на нас, проглотил слюну и тоже отказался. Англичане развеселились, разговорились вовсю. Володя не успевал переводить, но они уже обходились без переводчика. Объяснялись жестами, знаками, восклицаниями.

Гости пробыли у нас часа три. Петрович нет-нет да и посматривал на свои огромные часы-луковицы: надо было идти работать, но не выпроваживать же гостей?!

Наконец они засобирались, крепко жали нам руки, опять хлопали по плечам. Один из них на прощанье протянул Петровичу красивый нож с костяной рукояткой в (нарядных кожаных ножнах с металлическими заклепками. Петрович отказывался, но тот бесцеремонно сунул подарок ему за пазуху. Другие гости тоже стали совать нам подарки: кто зажигалку, кто портсигар, а один здоровенный моряк снял с себя кожаную куртку на молнии и накинул на Геню Перфильева, Геня «утонул» в ней. Мы отказывались от подарков, но англичане были упрямы.

И вот, наконец, затарахтела дора, моряки забрались в нее и с веселой песней поплыли в сторону Малых Кармакул. Нам еще долго было видно, как они махали руками, кепками, беретами...

— За дело, за дело, ребята, время не ждет. И так уж половину дня потеряли! — ворчал Петрович.

И все принялись за свои привычные дела: кто стал шкерить, кто пошел с винтовкой на скалы, кто отправился к шлюпке.
13

Наступил сентябрь, холодный, штормовой, с дождями и туманами. Низко нависали тучи, шумели ветра. Море потемнело.

Все чаще и чаще нам приходилось отсиживаться в палатках — нельзя было выйти в море из-за непогоды. Все чаще и чаще в разговорах мы вспоминали о доме, о родных.

Пора было возвращаться домой.

...И вот к Пуховому подошел долгожданный «Авангард». Мы кричали, прыгали от радости.

На судно надо было погрузить все добытое нами.

— Аврал! — объявил Петрович.

И закипела работа.

С мальчишеской гордостью оглядывали мы штабеля ящиков с яйцами, бочки с засоленными тушками кайры. Даже не верилось, что все это добыли мы, школьники. От берега к судну и обратно сновала дора. Перевозили имущество и на шлюпке. Для этого с «Авангарда» на берег был протянут толстый канат. Четверо ребят, перехватывая канат руками, гоняли шлюпку взад и вперед.

В неспокойном море держаться за канат было трудно. Погрузка уже подходила к концу, когда большая волна подхватила шлюпку и понесла ее в сторону. Руки у ребят не выдержали, отцепились от веревки. Не отцепился только Геня Сабинин, он повис на канате, по грудь погрузившись в воду.

Волны то поднимали, то опускали его, мотали из стороны в сторону.

— Держись, Генка! Крепче держись! — кричали с берега ребята.

К счастью, дора была недалеко. Она и подобрала до нитки промокшего и дрожащего Геню, а потом прибуксировала и беспомощно болтавшуюся на волнах шлюпку.

В последнюю очередь мы разобрали и аккуратно упаковали палатку, так долго и надежно укрывавшую нас от непогоды. И берег стал таким же пустынным и диким, как и в первый день приезда. Как будто и не жили здесь, не копошились, как муравьи, пятьдесят мальчишек из далекого Архангельска. Родным показался нам теперь маленький остров. Сколько воспоминаний связано с ним!

До свиданья, Пуховый! До свиданья, высокие скалы! До свиданья, шумный птичий базар!

Все четыре бригады вновь собрались вместе на небольшом островке, напротив сожженного становища. И опять мы установили палатку, камелек, столы, скамейки... Нам теперь оставалось только ждать военные корабли, чтобы под их охраной следовать в Архангельск.

В конце сентября нас всех принял на борт военный тральщик, и в составе большого каравана мы отправились в нелегкий и опасный обратный путь.

После отхода мы еще долго стояли на палубе. Остались позади суровые скалистые берега Новой Земли... Вскоре скрылась и голубоватая полоса островов.

Мы шли, окруженные со всех сторон военными кораблями. Зорко следили за водой и воздухом вахтенные сигнальщики, днем и ночью переговаривались между собой корабли: днем — флажным семафором, ночью — сигнальными огоньками на корме. Корабли шли курсом на Архангельск.

Вернуться к списку
Наверх
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Русский  |  English  |  Français  |  Español  |  العربية Для слабовидящих  |  PDA  |  WAP
© Все материалы интернет-портала Минобороны России доступны по лицензии Creative Commons Attribution 4.0
ServerCode=node1